Теазия для супергероев

3 Июн
2013

Авторская колонка Антона Метелькова

В поэзии материалом, а в некотором смысле – и средством творчества является слово. В живописи – краска – цвет, фактура. В музыке – звук, нота. Именно с помощью этих простых элементов происходит познание мира, сотворение и претворение его. То есть, вообще говоря, взаимодействие с миром. При этом мир, с которым происходит взаимодействие, нельзя определить однозначно, ведь это должен быть самый настоящий мир, но при этом – мир художественно преображенный, переосмысленный – выдуманный.

Так вот, в театре таким материало-средством – здесь уместна аналогия с реактивным двигателем, где движение происходит за счет расходования собственного тела, совсем по-мюнхганзеновски осуществляя трюк с косичкой, а после –  ею же и стряхивая пыль с неведомого – таким материало-средством взаимодействия автора, т. е. режиссера, с творимым (и при этом уже существующим!) миром в театре оказывается актер.

У Хулио Кортасара есть стихотворение «Двойной вымысел», в котором глубокоглазый аргентинец пытается своим небесным взором уловить за хвост эту странную обоюдокрылую связь:

«Я выдумал тебя – я существую;
орлица, с берега, из тьмы слежу я,
как гордо ты паришь, мое созданье,
и тень твоя – сверкание огня,
из-под небес я слышу заклинанье,
которым ты воссоздаешь меня».

Безусловно, всегда есть немаловажная (необходимая!) обратная связь между творцом и творимым. Более того, согласно законам физики, обратная связь придает устойчивости системе. Вообще, творческий процесс схематически очень напоминает работу усилителя сигнала. Художник – это линза, это самый настоящий усилитель с сердцем-транзистором. Ему точно так же необходимо напряжение питания, т. е. натуральная подпитка, какие-то, грубо говоря, впечатления – об этом непременно встречается в программных теоретических трудах практиков искусств. Да это и очевидно. Скажем, Товстоногов справедливо считает, что художник, занимающийся исключительно выявлениями своего замечательного и удивительного внутреннего мира, очень быстро исчерпается. Художник непременно должен работать в тесном контакте с жизнью, с современностью – с широко разинутыми глазищами.

Вот небольшой отрывок из книги «Зеркало сцены».

«Воображению есть предел, если у него нет питания. Если же оно питается жизнью, то оно богато, и тогда могут бесконечно находиться новые средства выразительности, которые нельзя специально изобрести. Специальное изобретение выразительных средств, новых условных приемов мне кажется вещью порочной и ведущей нас не туда, куда надо.

Индивидуальность в искусстве имеет огромное значение, и она максимально раскроется только в том случае, если будет соответствовать той задаче, которую вы ставите, если в идеале у вас будет цель – найти единственный способ, который может наилучшим образом раскрыть произведение.

Ставя перед собой задачу раскрытия автора, режиссер не может не внести в это творческое преобразование произведения свою индивидуальность.

Врубель, создавая Демона, не старался выявить себя, а стре­мился проникнуть в идею и дух произведения Лермонтова, но от этого он как Врубель не только не исчез, а максимально рас­крылся как большой художник, потому что всякое произведение всегда освещено личностью художника и миновать себя все равно нельзя.

Речь идет о том, что всякий режиссерский замысел должен быть внутренне ограничен, изнутри подчинен авторскому, а о своей индивидуальности режиссер может не заботиться: если она есть, она скажется. А вот если мы дадим возможность каждому режиссеру заниматься самовыявлением, не имеющим никаких границ, по-моему, это не приведет ни к чему хорошему».

Если продолжить аналогию с усилителем, то обеспечив напряжение питания, следует задать рабочую точку. Это значит, что, путем приложения к цепи различных сопротивлений, на транзисторе, обеспечивающем, благодаря своим нелинейным характеристикам, усиление сигнала, однозначно задается постоянное несущее напряжение и вместе с ним –  определенный режим работы. От этого зависит, каким будет усиление полученного на выходе сигнала. Сигнал подается на один из входов, который можно условно назвать небесным, в пику другому входу – заземленному, земному. Полупроводники, из которых делают транзисторы, бывают самые разные, с самыми удивительными примесями, поэтому спектр результатов, которых можно добиться, необычайно широк. Вот здесь-то и возможна обратная связь, когда часть сигнала с выхода снова подается на вход – это, как уже было сказано, обеспечивает устойчивость, но здесь было бы весьма недальновидно говорить о простой консервативности, здесь все несколько сложнее, все неповторимее.

Впрочем, пока говорить об обратной связи слегка преждевременно, пока – насколько ты угадаешь в своем творчестве творимое? Существует расхожее определение поэзии как верных слов расставленных в верном порядке. (Плюс что-то еще?) Данное определение справедливо, с небольшими поправками, и для любого другого вида искусства. При этом, если в поэзии автор, в попытках нащупать единственный правильный вариант, может опираться лишь на свой внутренний камертон, то театр в этом смысле значительно и замечательно отличается. Проверка любого театрального наброска (существует устоявшийся и от того – несколько утративший первозданную свежесть термин «этюд») на фальшивость, или, что то же самое, на истинность, осуществляется актером, погружаемым в заданные обстоятельства. То есть, все это происходит не умозрительно, в некоем абстрактном пространстве абсолюта, располагающем замыканию на себе, а происходит во вполне конкретном живом настоящем, на границе двух миров. На границе, которой и становится актер.

Он как отважный первопроходец, как пионер, бросается туда, где еще не ступала нога человека. Он представляет собой сверхчувствительный зонд, помещенный в предельные, может быть даже нечеловеческие условия. И если все спроектировано правильно, то зонд не только выдерживает проверку, но и закрепляется на неизведанной территории, выпускает щупальца, снабженные различными сенсорами и датчиками. Если первая разведка боем пройдена успешно, то эти освобожденные для творчества пространства, эти вольные от косности земли можно разрабатывать уже по более эволюционным методикам. Но найдя, не следует ни в коем случае сдаваться! История повторятся, и истинные революционеры снова оказываются на передовой и снова – против. И так – до победного конца, вечно ускользающего где-то за горизонтом.

В последнее – достаточно долгое – время поэзия казалась мне крайне бесполезной вещью, особенно в сравнении с театром. И не прелесть-какой-бесполезной, как облако или одуванчик, а иждивенчески бесполезной, как финансовый пузырь.

Особенно это противоречие обострилось, когда я понял, что в театре можно все, что угодно. Т. е. совершенно любой коллаж, сродни монтажу Дзиги Вертова, не только уместен, но даже и требуется. Проникновение слоев начинает работать совсем не в пространственном и даже не во временном планах. И в них конечно, но под знаменем Лобачевкого.

А потом мне попался какой-то удивительно хороший тоненький сборник поэзии второй половины 20-го века, хороший – как раз ввиду тоненькости. И я, как обычно, пропитавшись стихами тут же принялся сам стихи сочинять. И внезапно открыл следующую формулу поэзии: всякий, к ней (к поэзии) прикоснувшийся, сам становится поэтом. При этом если он сам начинает стихи выдумывать – это наиболее топорная, лобовая реализация формулы. Стихи – это квинтэссенция поэзии, вовсе не обязательная, да даже и не нужная. Стихи – удельная поэзия.

Вообще же, человек прикоснувшийся становится поэтом в любых угодно областях и начинает множить поэзию в самых неожиданных формах, и эта цепочка, в конце концов, снова может зазвенеть стихами.

Вот это странное жизнеспособие поэзии, презрев все невзгоды и годы, размножение ее это странное, спористое – оно оказалось совсем не в области полого клубка межличностных связей. И, в общем, она такая очевидная и простая, эта формула, и даже немножко красивая, что я тут же, в виде иллюстрации, придумал сочинить вполне дурацкий стишок в духе Дмитрия Александрович Пригова. Вот такой:

- мы не жалкие букашки
– вы не жалкие букашки?
– мы не жалкие букашки!
– может, вы еще и право имеете?
– и право имеем!
– ну-ну

Самая хромоногая форма поэзии – форма стиха. А потому – беззащитная, ранимая и потому – абсурдно любимая.

Любовь вообще достаточно абсурдная штука. В этом отношении с ней может сравниться только смерть, как ее в голове не укладывай – все равно твоя логистика ни к черту. Но это в теории. А на практике есть сопоставимая со смертью – любовь – которая и оказывается действенным средством против смерти. И если им удастся в самый последний момент встретиться, то, наверное, это и будет единственная возможная победа. Догонит, да не поймает.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак