О жизни «темных людей»

3 Июн
2013

Авторская колонка Михаила Немцева

Философ Мишель Фуко выпустил под своей редакцией сборник старинных французских судебных документов, названный «Жизнь темных людей». В предисловии он пишет, что в этих документах мы встречаемся с людьми, лишь единожды выступивших из мрака бессловесной истории, как под софиты из-за кулис, благодаря этим делам. После процессов эти люди исчезали во мраке навсегда. Это мельники, повара, точильщики, погонщики, проститутки, вечные подмастерья, пономари, патеры безлюдных приходов, знахарки, морячки, звероловы, жонглеры, дочери жонглеров, рядовые стражники, прочая шушера средневековых французских городков. И других городков всех побережий и времен шушера и отребье. Только однажды они делают шаг — выступают вперед, выходят на свет, когда называют свое имя, прозвище и род занятий судебному писарю, чья писанина сохранится в каком-то заброшенном архивчике или вовсе на чердаке бывшей ратуши, — и тотчас отступают в темноту нетребовательно. Там они и делают какие-то свои дела, теснятся и возятся, устраняют нехватки и недоимки, а то ищут угол, где бы последний раз вместе помолчать перед войной, потом лежат на старинных кладбищах или где попало, и никто никогда никого из них уже через сто лет  не вспомнит.

Потому и «темные люди», что из тьмы проступают и во тьме остаются, хотя среди них есть и «светлые», грамотеи, все эти «шукшинские» чудики чередой… Собственно, кроме них почти никого в истории нет. В истории, как она видна «сверху». В другой и более популярной истории оказываются в то же время все те, чьи обстоятельства украшают наши учебники, и кто в них поименован. Эта история отличается тем хотя бы, что в ней имена — есть. Темные люди обходятся часто одними лишь силуэтами в привходовой части. Акакий Акакиевич это не имя.

Хорошие писатели и мыслители, помня, кто строит вот этот мост, клал те вот шпалы и охранял от порубщиков лес для вот этого стола, пытались думать — а значит, писать — за них, за «темных людей». В худшем варианте получался более или менее искренний блатняк, в лучшем — стилизации под мифогенное самосознание. В советской литературе такие ментальные опыты неизмеримо усложнялись множеством обязательств этой литературы перед «малыми мира сего», перед «такими как они», взятыми этой литературой на себя давным-давно, при старом режиме, и по другим, потом забытым причинам. А советская философия об этих людях и знать не знала. Но и где угодно, говорить «за темных людей» невыносимо трудно, потому что это, в общем-то, невозможно. Они и сами за себя не говорят, то есть не говорят так, как говорит писатель за самого себя. Фридрих Ницше где-то писал о внутренней обреченности русского (! сам-то пруссак!) солдата, который идет куда приказано — и молча падает в снег, когда идти уже не может (интересно, есть ли в немецком языке эквивалент русскому слову «доходяга»?) Он что-то о себе в себе думает, пока вот бредет. И сама история на нем едет. Но мысли эти выразимы скорее в песне, да и не литературной к тому же, а — «так», в какой угодно песне, но намеками да интонациями. Если не угодно представлять себе солдата-доходягу, то есть много изрядно более веселых образов, возьмите пышущего здоровьем шашлычника-менялу на киргизско-казахской границе. И тех мелких бандитов, которые у него иногда загуливают на заднем дворе.

Можно сотворить целую историю мировой мысли, где этих мелких темных мыслишек о какой-то ерунде (нехватки и хватки… удачи и неудачи….) вовсе и нет, вместе с их породителями и носителями, которые вообще-то и нужны на сцене истории как на театральной сцене подпорки и заполнитель… да такая только история мировой мысли и написана до сих пор. Потому иногда возникает впечатление, что прошивающий историю человечества «логос» торчит как столб посреди убранной площадки, и будто не касается никого кроме, считай, совсем немногих в каждом поколении… Между тем, и «темные люди» не менее причастны «логосу», только как-то не так, как профессиональные, тем более — публичные думатели. И они же — думатели «за темных». Хотя это невозможно сделать, кто-то все-таки должен непрерывно усложнять историю мысли, превращая ее в кустарник, ивняк, лес. И он продолжает прорастать через всех нас, и через тех, кто по мнениям книжников сам себя не знает, — сквозь них тот же самый лес. Эта работа происходит в основном в темноте


Всяческий гнев напрасен, потому что ведь всем — пиздец,
Сейчас или позже, когда обгорим, оботремся,
Друг друга поперебьем, повывалим в ссаный снег,
Выпросим прощений, наград, словесных навьем колец.
Какая разница, мы именно как вызовем духов скорби,
Но как-нибудь доживем до берега, тех самых сходен,
В октябрьском первом льду, где вдруг чихнет мотор, и конец.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак