Феерические болезни

9 Мар
2013

Авторская колонка Антона Метелькова

Совершенно понятно, что при метрической равности участков «в горку» и «под горку», тот, что вверх, всегда окажется длиннее, поскольку требует значительно больших временных и энергетических затрат. Так и зима всегда длиннее лета. Стоит только остановиться, оглядеться по сторонам – и вокруг обязательно окажется зима, ведь летом, как правило, не до оглядываний.

Снег гораздо медленнее дождя – он является снегом и когда идет, и когда лежит, и даже когда тает. А дождь не таков – он дождь лишь во время ходьбы, а дальше укладывается лужами.

Откуда такой объем, такая калейдоскопичность в строках певца зимы и снега Геннадия Айги? Мгновенный ли это панорамный снимок с разных точек? Или все-таки раздумчивое последовательное наложение разных слоев? Снега ложатся не один день. В этом плавном процессе – и сдвиги слоев друг относительно друга, и перемешивание их. В такой неспешности нужно обладать незаурядным запасом теплоемкости, сердцеемкости. Чтобы устоять на ногах – одному в ледяной пустыне. Может быть, именно этой тягой к пределам тепла вызвана ниточка накаливания между ним и Шаламовым.

Даже на войне убийство – тяжкий грех, но там это грех безвыходный, который со всей сознательностью принимается на себя и искупается – собственной жизнью и гибелью. Политика репрессий тоже является сознательным выбором, и тот же Сталин не нуждается в непоследовательном обелении из серии, что он ведь не может нести ответственность за деятельность всех душегубов, орудовавших и одуровавших у него под усом. Может, хотя речь и не об этом – если справедливо, что каждый житель государства ответственен за возникновение Гитлера или Сталина, то справедлива и обратная зависимость. Но основной вопрос здесь в принимаемой таксе на слезу ребенка, в возможности построить счастье на несчастье, на крови – будь то война гражданская или мировая – на чужой крови. И если уж груз этой ответственности взят, то украдкой его не смести меж половиц. И груз несется, и искупается алой ненавистью некоторой части человечества. Поэтому в бушующей священной войне сторонникам сталинизма глупо обижаться, когда Сталина называют тираном и кровопийцей – это лишь справедливое искупление, плата за взятый вес. И в любом случае возникает сложный этический вопрос, отвечая на который даже самые левые, залив пеной глаза, стремятся оказаться правыми.

Очевидно, что наше время отличается вопиющим дефицитом сердечности. Сердце далеко не всегда поспевает за разумом, хотя логично бы предположить наоборот. Человек может получить практически любую интересующую его информацию и, вроде бы, ухватить, как оно есть, и приблизиться к мировому коммунизму и царству божию, надо лишь дождаться отладки механизмов фильтрации. На деле эти механизмы уже более или менее сформированы. Но в том-то и закавыка, что в условиях доступности нужной информации и при некоторой склонности к анализу можно сопоставлять самые разные точки зрения, и каждая из них со всей убедительностью – так, что не придерешься – способна опровергнуть  прочие. При таком раскладе все точки зрения обесцениваются – получается, что ни одной стороне по-настоящему доверять нельзя, и практика веры остается только теорией. Из этого рождается повальный стеб и нигилизм. Нигилизм естественным образом приводит к осознанию бессмысленности любой активной деятельности, тогда как лишь в процессе деятельности и можно действительно что-то понять. Понять, т. е. почувствовать, говорит Станиславский. Правда лежит совсем не там, где ее ищут, не в плоскости разума, как ни банально это звучит, но доступ к познанию ее на практике оказывается закрыт.

На выставке фресок Ферапонтова монастыря два молодых человека с устоявшейся картиной мира очень аргументировано обсуждали косноголовость верующих и при этом не видели за горизонтом своего носа невероятных небесных фресок Дионисия, с легкостью рассеивающих все их построения.

Причем эта картина усугубляется внедрением средствами гипертекста западной, размножающейся спорами, мозаичной системы получения знаний. Человек получает знания в интересующих его областях и тем самым кует свою скорлупу, отсекая все остальное, дискретизируя мир в формат «Excel». В этом отношении прекрасна былая склонность к энциклопедичности, к сведению под обложкой какой-нибудь «Почемучки» самых разнообразных, никак не совместимых вещей.

К обесцениванию всего приводит возможность в пару кликов связаться, скажем, с Иерусалимом. Черт возьми, если тебе действительно нужен какой-то контакт – садись на ишака и поезжай в Иерусалим. Тогда он будет действительно нужен. Какие-то события, встречи имеют свойство происходить лишь по мере соответствующей к ней подготовленности. В случае же черного хода они просто делают шаг в сторону, сходят на нет.

Вот и многие авторы нынешнести – авторы не снега, но дождя. Авторы, работающие по системе Станиславского, из которой выброшена цементирующая глава об этике. Товстоногов справедливо заметил, что режиссер, который занят выявлением своего богатого внутреннего мира, не заглядывая в глаза эпохе, достаточно быстро поиздержится. Тем удивительнее, что сейчас можно наблюдать скорее обратную ситуацию – ситуацию, когда для творцов исчерпывается мир внешний. Авторы-притворщики, снимающие фильмы, притворяющиеся хорошими – что очень уместно в череде прочих шире-шаг-маэстро, притворяющихся инженерами, поэтами, юристами, оказывающимися собой – раз за лето футболистами или раз в день папами.

«Шапито-шоу», которое полюбит даже женщина зубной техник, напрямую наследует серебренниковскому «Изображая жертву». Серебренников (или, скорее, Пресняковы, но здесь это триединство голов, этакий хет-трик – по шляпе на брата) выводит юношу, не чуждого талантов, которые, впрочем, совершенно некуда приладить ввиду полной ампутации внутреннего стержня. Подобный персонаж, прежде преподносившийся как авантюрный, и потому даже вызывавший симпатию, ныне представляется характерным слепком эпохи, хотя и сам подчеркивает, что эпоха в данном случае – излишне громкое наименование. Напитавшись, как и предшествовавшие поколения, романами пера и шпаги, на выходе он выдает результат совершенно иной, и разговор с тенью отца происходит уже сквозь замшелые ребра по бревнышку разобранной заставы Ильича.

Серебренников на протяжении всего фильма делает вид, что ему симпатичен главный герой – остроумный, обаятельный, не амбициозный – не гонящийся за успехом, т. е. абсолютно на расслабоне, в отпуске, три дня не считая дороги, тем более, что никакой дороги и нет. Выказывая свое отношение, выделяя любимчика, режиссер таким образом усиливает неприятие его зрителем. И тогда, подогрев искомый коктейль до нужной температуры, режиссер делает как бы внезапный финт, вызывая у зрителя хорошо просчитанный катарсис, столь алкаемый, столь приятный в своей неожиданности, вызванной умело приготовленной маскировкой. Зритель счастлив, елеем затекает в его уши бескрайний монолог капитана милиции, подобный мамоновскому из «Пыли» того же Лобана. Выстроив умелый контраст, Серебренников легким движением руки вызывает у человека по эту сторону экрана слезы счастья, и за ними умиленный человек уже не замечает фиги в кармане автора. А фига эта гласит, что вот, мол, ребята, получите, чего вы так хотели, но я-то уже один из них, один из этих новоуниженных, и вот как я уничижетельно отношусь к себе и подобным, так что вы уж примите нас такими, какие мы есть (очередной модный тренд), т. е. при кажущемся негативном отношении, на деле Серебренников вовсе не дает оценочных характеристик. А безоценочности не так уж просто давать однозначную оценку. Впрочем, бесспорно, что такая позиция нечестна хотя бы по причине вождения за нос. И вот этот внутренний изъян, чревоточина эта во внешне неплохом фильме – он и она даже не в том, на чьей стороне Серебренников, а в самой постановке вопроса, а вернее даже – в постановке ответа.

В этом пространстве и рождается стеб – кажущаяся ирония и кажущаяся самоирония.

Причем, этот стеб – целенаправленный, т. е., в отличие от беспринципного стеба Трея Паркера, которому можно многое простить именно за беспринципность, так вот, в отличие – этот стеб принципиальный, т. е. утративший единственное качество, оправдывающее явление стеба.  Этой армии все смешно, даже смерть своих генералов. И самое страшное, что смешно на полном серьезе.

Существует другая кажущаяся самоирония – кажущаяся кажущейся. Псой Короленко, поющий о том, как он верует в Бога с видом джокера из табакерки, лукавого пересмешника – совершенно искренен. В связи с этим возникает замечательный эффект, когда не остается шансов для ошибки. Что-то сродни возникает на камерных джазовых концертах, когда в музыкальную ткань органично вплетаются бытовые звуки – пододвигаемой к роялю табуретки, пристегиваемого саксофона, перекладываемых дудочек. Совсем недавно все это можно было наблюдать на концертах Алексея Круглова в связке со Столяром, прекрасно такими приемами пользующимся, Аверченковым и Беличенко, приобретшим вид приболевшего доктора Айболита с барабанной палочкой, торчащей из подмышки.

В том же поле кажущейся кажущейся самоиронии творит группа «Ландыши», особенно на альбоме «Уеби ведром». Любовные обыгрывания исторического и культурного контекста – отсылки к ностальгическому шлягеру («Пруды Борисоглебские»), буги-вужному приговору («Айда, братва, туда»), самому разнообразному серфу («Холодец»), хрестоматийному стихотворению «Врун» («Мир! Дверь! Мяч!») и так далее. Любовь и добрый смех – сочетание поистине убийственное.

И может быть, максимального слияния в этой области удалось добиться группе «Передвижные хиросимы», поставившей точку на «Rolling stones» – те превращаются даже не в марширующих, но в катящихся, подобно Бетховену, святых – прямиком на небо.

И как иллюстрация, характерен список режиссеров, отобранных для цельнометаллической кричалки в «Шапито-шоу»: Кубрик, Линч, Полански – все они в той или иной степени страдают атрофией сердечной мышцы. И вроде бы, персонажи, их превозносящие – не первой положительности, но лобановское притворство проявляется в самом выборе пространства мысли, это такое донкихотство со знаком минус.

Следующую картину можно было бы назвать еще одним трендом, не окажись это нормальным человеческим чувством. В «Танце Дели» Вырыпаева, в самом конце есть кусочек диалога на тему: ах, как жалко, что она умерла. Вообще, довольно абсурдная ситуация, и Вырыпаеву удается это обнажить. Когда говорят: жалко, что кто-либо умер, то имеют в виду, что жалко, что умер вперед меня (вперед нас с тобой). Тут ведь возможны два варианта – вперед меня и после. Те, что после – они условно бессмертные. Как супергерой, сметающий целые полчища, совершенно справедливо может называться бессмертным – для поверженных им. И если кто-то его все-таки пришибет, т. е. наступит смерть бессмертного – в этом опять же не будет никого парадокса. Наступит смерть доселе бессмертного. Собственно, все люди, в некотором роде, бессмертные – пока не умрут. И жизнь, с этой точки зрения, оказывается цельной, огромной и бесконечной. Жизнь оказывается жизнью.


 

2 Комментариев to “Феерические болезни”
  1. Михаил:

    Или же полюбит, что ещё. в некотором роде. безнадёжнее и бесперспективнее, та самая женщина-милиционер из песни группы «Собаки Качалова»

  2. Татьяна:

    Крутая статья!

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак