Вопрос об истоках русской литературы

7 Янв
2013

или как между делом примазаться к гению

 

Итак, Африка.

Ах, Африка, сколько славных сынов отечества ты взрастила. Тут тебе и Некрасов — первый русский негр, бежавший с плантации; и Толстой, Лев наш Николаевич, главный русский держатель литературных негров; и Пушкин нет-нет, да промелькнёт чёрным метеором (но об этом — отдельно, а пока запомним эту яростную метафору — чёрный метеор).

И семейка Карамазовых — десять негритят, все как на подбор — снаружи белые, а внутри закопченные (ну кто тут вступится за Алёшеньку?), саванное раздолье, в самый раз для русской литературы. А Николай Степаныч Гумилёв и его закадычная дружба с африканской Троицей — великим и ужасным Хайле Селассие I?

А, если забежать чуть пораньше, то не был ли создатель Слова о Полку Игореве случайно заплывшим негром? Ведь вам известна эта теория о том, что сиё слово было написано на древнем языке африкаанс, потом уже переведено на санскрит, а после Мусин-Пушкин — миленький мой, я вся горю — пытался старым испытанным образом замести следы?

А Вивиан Сергеевич Тургенев (это опечатка) — разве он отчаянно не скрывал своё происхождение перед проворными славянофилами, прикидываясь посредством пудрения носа исконным русским дворянином?

А наш любимый вопрос: «Что делать?» — он же очевидно был придуман в Африке, как и американский ответ на него: « Работать».

Разве что Лермонтов не был негром, но Михаил Юрьевич ведёт свой род от древнего шотландского барда — Томаса Лермонта Честного, которому белый олень явился, он ещё предсказал смерть шотландского короля Александра III, а кельты — тоже древние, не такие, конечно, древние, как скифы, кермо-кушиты и криптоны, но всё равно сойдёт.

Безусловно, вся эта Вера Павловна требует досконального научного изучения, которое вы — божьей милостью — сможете обнаружить в этом жарком экспрессе трамвая (если кого не убедили вышеприведённые доказательства), а мы перейдём к самой сути.

Русская литература всегда стремилась к истокам. Без своего мессианского знамени она не смогла бы существовать, как носорог без рогов, как слон без пяточек, как жираф без шеи. В общем, была бы жалкой и несущественной. А тут — у нас есть суперсверхзадача, как и у народа-миноносца, так и у исторической судьбы нашей родины. И вот — мы впереди планеты всей по делу несения и установления истины. И, конечно, вся мировая литература произошла от нас (кстати, африкаанские Евтюшкины задумываются о своём великом предназначении — быть чёрным солнцем для белого света?). И дух носился над водой именно в области Пангеи, откуда позже выползли разные несмышленые человечки, конечно же, они были русскими и уже несли в себе семя Пушкина. С этой фамилией так славно прибирать к рукам первородство, примазываться к нему, как нутелла к хлебному батону. Да, русские мы, да негры и узбеки. Последнее не лишнее, потому что тайное.

Слава Богу, мы разобрались, что мы — не просто седьмая вода, а самый, что ни на есть первородный кисель, особенно Анатолий (как казак, так и отец — оба пишутся через дефис).

 

Ну а теперь — второй акт нашей поэмы о происхождении видов в прозе.

Началось всё довольно давно — с полуобнажённых плеч. Да, так сразу и началось — никакой Африки, точнее она проявится позже. Много лет спустя, уже вышеупомянутый Иван Сергеевич Тургенев после встречи с шестидесятичетырехлетней (как лирический герой известной англоязычной банды, возвращавшийся в СССР вместе со случайно затесавшимся Евтушенко, но так и не освободившей полностью благословенный совок от синих вреднючек) героиней нашей истории в письме к (догадайтесь кому?) самой Полине Виардо писал: «В молодости, должно быть, она была очень хороша собой«, да и современники утверждали, что она была очень красива…

А о себе она писала в дневнике так: «Представьте, я сейчас мельком взглянула в зеркало, и мне показалось чем-то оскорбительным, что я ныне так красива, так хороша собой. Я не буду по-прежнему описывать вам мои победы. Я их не примечала и слушала хладнокровно двусмысленные недоконченные доказательства удивления – восхищения» и вдобавок: «Душа у меня нежная, но я разборчива даже в выборе друзей… Человеку бездушному я никогда не доверюсь».

А второе действующее лицо нашей трагической комедии так отзывалось о первом действующем лице (хотя их бы стоило поменять местами): «Хотите знать, что такое г-жа К…? – она изящна; она все понимает; легко огорчается и так же легко утешается; у нее робкие манеры и смелые поступки, – но при этом она чудо как привлекательна».

Но тут в нашу историю врывается пятидесятидвухлетний генерал и делает первому герою нашей истории трёх дочерей. Лучше мы о нём забудем. Хотя он и написал дивное стихотворение, которое следует запомнить и применять в каждом удобном случае:

Две горлицы покажут
Тебе мой хладный прах…

На что наше первое действующее лицо отвечало:

Да, знаю. Это старая песня.

А генерал с генеральскими интонациями в ответ:

Я покажу, что она будет не «старая»!

Потом героиня бежала, а генерал пожаловался, и героиню, со слов самой героини, распекали.

Но мы же договорились забыть о генеральских прихотях, ты уже слышал отбой.

 

И тут в 1819 году под бой курантов возникает второй герой нашей трагикомедии весь такой в чаду (не путать с республикой) и говорит:

– Можно ли быть такой хорошенькой!?

Но она испугалась и улетела, даже безо всяких аргументов.

После этого прошло 6 лет, в течение которых наша ироиня хотела видеть первую главу нашего ироя. И уж была восхищена…. А он ей сказал её же словами: «Прощайте, будьте в дураках!» и укатил без путёвки в Комсомольск-на-Амуре. То есть отказался совершенство посевать в душе к небесному холодной.

А дальше, то дальше?

Она вошла в калейдоскоп замечательных людей составляющих цвет нации, с какими всегда мечтала общаться её живая тонкая душа: Жуковский, Крылов, Вяземский, Глинка, Мицкевич, Плетнев, Венетивинов, Гнедич, Подолинский, Илличевский и т.д.

Но — увял гелиотроп

Между ними ничего не случилось (она не приехала к нему в ссылку и даже в комнату больше чем на час не входила!) и никакой истории любви, на которую можно было бы опереться не произошло.

Не может того быть! Вот он – момент истины и тайный узбек:

* 268. С. А. Соболевскому.

[Конецъ марта 1828 г. Петербургь].

Безалаберный!

Ты ничего не пишешь мне о 2100 р. мною тебе должныхъ, а пишешь о M-de Кернъ, которую съ помощію божіей я на-дняхъ <….>. — Вотъ въ чемъ дело: хочешь-ли оную сумму получить съ Моск. Вес. — узнай въ состояніи они мне за нынешній годъ выдать 2100? и дай ответъ — если нетъ, то получишь ихъ съ Смирдина въ разные сроки. Что, душа моя Калибанъ? какъ это тебе нравится? Пиши мне о своихъ делахъ и планахъ — Кто у васъ производитъ, кто потребляетъ? Кто этотъ Атенеической [дуракъ] Мудрецъ, который такъ хорошо разобралъ IV и V главу? Зубаревъ? или Ив. Савельичь? Я собирался къ вамъ, мои милые, да незнаю, попаду-ли; во всякомъ случае въ П. Б. не остаюсь —

Именно так Пушкин видел Анну Керн

И сия ошеломляющая истина была опубликована только через полтора года после написания строк «я помню чудное мгновенье».

Пытливому читателю остаётся только связать нехитрые логические выводы сего повествования, например, что первое лицо нашей трагикомедии носило до нашествия пятидесятичетырёхлетнего генерала точно такую же фамилию, как ВПС (и по сей день носит и будет носит), а чёрный метеор — вот он летит.

А я, получается, имею откровенную возможность выводить своё происхождение от гения чистой красоты и всего нашего африканского солнышка. Да, заодно и к Африке примазался.

Так что я — тоже негр. Причём чистопородный. Лохматый литературный негр.

Прошу любить и жаловать.

Но не слишком.

С исконной любовью и скромностью
Ваш 1.5


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак