К одному полузамеченному фильму

7 Янв
2013

Авторская колонка Антона Метелькова

В череде прекрасных фильмов по гениальным и трагическим Луцику и Саморядову («Гонгофер», «Дети чугунных богов», «Окраина», «Дикое поле») особняком стоит программный, с отвлеченным и неуловимым названием «Дюба-дюба».

Это фильм о Раскольникове, решившем стать Свидригайловым – ну или хотя бы проверить себя на свидригайловость, на право имею попасть в новый дивный чужой мир. Посмотревшем по сторонам и вспомнившем: «Это что же получается, все можно что ли?» Данный уход от себя чрезвычайно изящно подчеркивается в самом начале фильма – глухим разговором с адвокатом в исполнении Георгия Тараторкина, блестяще сыгравшего главную роль в «Преступлении и наказании» Льва Кулиджанова – за двадцать лет до.

Луцик и Саморядов словно сводят концы с концами – по всей широте смыслового спектра. Америка со времен Свидригайлова олицетворяла собой некий недостижимый рай, и поездка в Америку – не что иное, как смерть. Эта Америка напрочь увязывается с Америкой сегодняшней, являющейся символом успеха. Так в вынесенном, небесном пространстве Америки сценаристы приравнивают успех и смерть. «Когда я вырасту большой, я уеду в Америку и, наверное, забуду свои первые очки».

В некотором смысле фильм, не лишенный намека на автобиографичность, можно даже рассматривать заговором, аналогичным колыбельной о смерти своего младенца, сбивающей с толку нечистую силу. Впрочем, как ни грустно, постоянная нацеленность авторов на бегство от Америки реализуется словно позабыв о шарообразности Земли. Поэтому бегство нередко и предсказуемо оборачивается уходом в глубокий трэш, когда, например, замечательная «Окраина» на глазах теряет все свое обаяние.

Лукавое исследование изнанки своей профессиональной деятельности совпадает для Андрея (одна из лучших ролей Олега Меньшикова) с экзистенциальным исследованием основ жизни вообще. Это как проверка: если упасть в яму, упадешь ли? А ушибешься ли, если упадешь? А если ушибешься, будет ли больно? И так далее.

Но будучи заложником своих кошмаров, реализуя их во плоти, выпуская таким образом демонов наружу, сам он оказывается лишь пешкой, разменной картой – фаустом, так и не переквалифицировавшимся в управдомы. И совершенно справедливо – для столь густого замеса правды и вымысла (при этом встречные не устают повторять Андрею, что деньги для реализации его затеи понадобятся исключительно реальные) – падет, подобно участникам сражений при Кортасаре, от рук своих персонажей. Однако, если прежде Андрей не оставлял попыток перекочевать из старого дискурса в новый, то оказавшись наконец в новом (нельзя сказать, что он столкнулся там с чем-то чего не ожидал, скорее наоборот), смерть он все-таки встречает по правилам старого дискурса, Маратом Казеем, противостоящим фашистам, которые здесь принижены донельзя.

Наличие девушки, в качестве мотива для действий главного героя, не принципиально. Скорее даже принципиальна эта самая непринципиальность. Девушка служит оправданием его действиям. Герой ведь понимает, что ему, поскольку он герой, нужно действовать во имя какой-то высокой цели. А для выбранных средств цель и вовсе должна быть высокой запредельно. Возникновение в качестве такой цели девушки с непростой судьбой можно рассматривать как ответ Андрея на народные потребности в лирической истории, выраженные в начале фильма адвокатом. В конце концов, добившись данной цели, он совершенно не представляет, что с ней делать – поскольку выстроенный карточный домик был изначально искусственным. Хотя в глубине души, безусловно, теплилась мифическая надежда на чудо, на шанс выскочить за пределы всего этого ужаса – неужели он не выстрадал эту возможность? Но для истории об Орфее не хватило Эвридики.

Тут-то и выяснилось, что такой конец концов оказывается фиктивным – ящик имеет двойное, по меньшей мере, дно. И шитый не лыком герой достигает следующего дна – попадает из-за кухонного стола прямиком в вожделенную Америку. Но окончательное ли оно. Кто поможет в пути? Никто. Нож, ковавшийся ему в начале фильме, продолжает коваться и в конце.

В полуитоговом бандитском диагнозе о том, что второго раза не бывает, сходится множество цепочек. Сама недосягаемость смерти. Ведь понятно, что ты не умрешь: пока ты жив – ты не умер, а когда умер – это вроде как уже и не ты. Отсюда и заманчивая мысль, что ты, возможно, умер уже не единожды, но просто каждый раз оказываешься в соседнем мире, в котором ты как-то выкарабкался из безвыходной ситуации. Все, что с тобой происходит, происходит лишь в пределах твоего жизненного опыта, а то, что за пределами жизни, с тобой, соответственно, случиться не может. Поэтому, в то время как с тобой может произойти чудесное спасение, нелепая смерть для тебя, напротив, исключена.

Лишь свербит неуловимо фраза умудренного подельника. Фраза, произнесенная после неслучившегося убийства, в действительности оказавшегося отсрочкой для настоящего – этакий ножик замедленного действия. Так и ходит герой со свербящим ножом меж двух убийств – ни сесть, ни встать. Подобно мертвецу из одноименного фильма, по поводу которого не прекращаются споры, мертв ли он с первых секунд, или после абсурдного выстрела, или же умирает в конце фильма, или не умирает вовсе. Вопрос этот на самом деле абсолютно пустой, т. к. зрителю открытым текстом говорится, что каждый человек, по сути, мертвец, просто он – мертвец в уме, если обратиться к терминам низшей математики (а открыв в себе этот дар человеческого, т. е. смертного, как ты сумеешь им воспользоваться – уже зависит от тебя). Такой вот парадоксальный вывод из утверждения, что человек не может умереть. Отсюда же и эпиграф о том, что не все умрут, но все изменятся. Смерть как частный случай. Еще одним любопытным парадоксом является следующий: если в русском языке смерть означает скорее событие, то в английском death – это состояние (см. прекрасный перевернутый перевод слова «undead» как «нежить»). Вот и наш герой, перекочевывая в Америку, словно переходит от одной смерти к другой.

Смерть – как своеобразная машина времени, когда ты, подобно приповерхностной капельке реки, замираешь зимой, а весной вдруг приходишь в себя – не умерев, но изменившись. Наверное, на этом явлении настоян расхожий сюжет о путешествии персонажа во времени посредством глубокой заморозки. К слову, более корректной выглядит замена эвфемизма «ушедшие» на – «оставшиеся».

Прошлым летом я лежал в состоянии похмелья на барнаульском диване, а напротив висел Петрушка, легированный чем-то итальянским. Лежал я так целый день, не в силах пошевелиться, и думал, что вот если он сейчас на меня набросится – то тут ведь уже ничего в свою защиту не сделаешь – ни топором, ни семью замками какими – потому что ясно ведь, что обычные законы уже, получится, не действуют, раз уже ситуация таким образом обернулась – и раз уже обернулась, то она – полной беззащитности и безысходности.

И напротив.

На обеде я обычно сплю в радиоузле, между усилителями. Они теплые очень, особенно если долго профилактику не делать. И вот то ли там какое-то такое поле меня облучает, то ли что, но после обеда я обычно просыпаюсь в настроении какой-нибудь очень четкой ориентированности. Долгое время я просыпался в бестолковости и беспросветности, в том ключе, что мы все умрем – и все такое прочее. И как-то это все логично очень, аж противно. Причем самое обидное, что со мной довольно давно такого не было, а тут – вот те раз, на физическом прямо уровне, и ничего не попишешь. Прямо по системе Станиславского, от физики к логике. А потом вдруг стал просыпаться с четким физическим ощущением себя в огромной горсти, т. е. с чувством подвешенности такой, их которой никуда не свалишься. И самое интересное, что такое положение дел (не ощущение, а местонахождение), оно тоже оказывается абсолютно логичным. Получается как с тем же Петрушкой – раз все так необычно и удивительно, то иначе оно и кончиться не может.

А над – невидимый, недостижимый, неостановимый вьется завораживающий – не могущий не завораживать – лейтмотив: дюба-дюба, дюба-дюба – саван, окутавший негритянку.


 

Один комментарий to “К одному полузамеченному фильму”
  1. К Одному Незамеченному Комментарию.

    Пересечение природы и личности. Ни вопрос, ни тем паче утверждение, не рубит фишку в плане открытия потребителю (ч.д. слушателю, зрителю, смотрителю киношек, пожирателю реклам, похитителю идей чужих, и ибо же всевидящеслышащемумудакоразному потребителю). Расчудесные текста, сценарии, авторские задумки- придумки, видеоряд, сьёмки на натуре упирая-впираясь в тугую непонятку потребления ентой культурной ереси, оставляют процентов 80-95, считать Вас Антон, малоединственным знающим, чо там деется- то ващще. На то Вам и Господь в уста.Из всей великоважно перечисленною Вами хрени кинематографической, остановлюсь тока на «Диком Поле». Охреннопупельный фильм. Ну, блин видел только его. Хотя » Детей Чугунных Богов» тупо досмотреть «не шмогла». Ни пытаясь своим усекновенным комментом чегой-то сказать, «……умер он, сердце у него стоит,……Нет, не умер…бывает ..смотришь, вроде умер….ан нет оживает. Ты поешь Дмитрий Васильич….» C уважением, рад был тобой царапнутое увидеть. Алексей »Хвай» Змеев.

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак