Ал Каштанов. Отрывки

7 Янв
2013

Столп и опора русского стопмодернизма. Родился в восьмидесятых в Месопотамии, после чего вынужденно эмигрировал на историческую родину, где и предался всем возможным порокам. Пьет запойно и беззапойно. Живет, растет и иногда вспоминает, что он писатель.

 

 

 

 

 

 

 

<черновiкъ романа. гл. I >

Однажды Гастарбайтеру приснилось, что он поэт Иван Двестипятский. Дело было вот как.

Было раннее утро, солнце уже перевалилось на другой бок и медленно ползло к земле. Мы, по обыкновению нашему, сидили в уютной кают-компании и пили ром, текилу и прочую радость, оставшуюся со вчерашнего вечера. Я раскуривал трубку. Вождь разглагольствовал о троцкизме, корабельный кот развалился между Бразилией и Северным полюсом… и тут с диким видом вбежал Гастарбайтер, махнул стакан неразбавленного джина, грязно выругался по-уйгурски, дерябнул стопочку коньячку, закусил бутербродом с моей тарелки и только потом осел в кресло.

Не сказать, что нас это удивило, но Вождь замолчал, корабельный кот закрыл лапой нос и чуть не свалился с глобуса, а я затянулся, вытащил трубку изо рта и спросил:

— Ну, и что в этот раз?

Гас жахнул текилы, закусил лимончиком с тарелки Вождя и выдохнул:

— Представляете, мне приснилось, что я поэт. Иван Двестипятский!

— Как?! Сам Иван Двестипятский?! — естественно изумились мы.

— Ну да, сам, — смущенно ответил Гас и чуть покраснел. — Стою я , значит, на сцене, — тут он глотнул вискаря, вытащил сосиску из кармана (конечно же, у коркота), закусил и, толком не прожевав, продолжил, — а вокруг жэнщины и все, значит, ко мне. «Гений, —кричат, — иди к нам, мы тебя любим!..»

—Ну, а ты чего?

—Чего-чего… а я им : «Ах, отстаньте! Я Родину люблю…» Ну и выгнали меня со сцены.

—Дурак ты, боцман, — резонно заключил Вождь.

Мы выпили. Коркот чихнул, свалился-таки с глобуса и выпил с нами. Гас махнул еще кружечку эля и ушел куда-то, даже не закусив. Наверное, стихи писать.

А мы решили, что любовь к Родине — штука серьезная, а поэзия все-таки вообще эт самое…да-а-а-а…После чего выпили за понимание и отправили коркота вытаскивать нашего кока из теплых объятий очередной подруги всей его жизни и напоминать, что пора бы, мать его, и эт самое, завтракать уже.

 

<черновiкъ романа. гл. II >

Все-таки самым незаменимым человеком на нашем корабле был судовой филателист Моня. Как, как и — главное — зачем мы приняли в команду филателиста, никто не помнит, но то, что он незаменим, все подтвердит любой из нас, в какой бы состоянии он, этот любой, ни был. Моня из тех спасителей рода человеческого, у которых всегда с собой есть, а если вдруг и кончилось, то он обязательно найдет. Причом, очень быстро, в любое время суток и где угодно, даже в центре Сахары или Ватикане.

Недавно стояли мы у берегов Эфиопии. Я и Вождь мирно ловили рыбу-молот на еще дореволюционный сапог из настоящей кожи, завалявшийся у меня в шкафу специально для такого случая. Свои запасы мы давно выпили, монины тоже подходили к концу, судя по тому, что уже началась лекция о «Чорном пенни». «Скоро начнется «Британская Гвиана»», — подумал я и намекнул Моне, что надо бы обеспокоиться пополнением запасов. Слава Богу, я успел вовремя — если Моня начнет говорить о «Британской Гвиане», прервется он только в случае внезапного ее приобретения. Но в этот раз обошлось: Моня допил свой джин, подмигнул Вождю и танцующей походкой направился к прибрежным зарослям, мурлыкая на ходу «Strawberry fields forever».

Воздух трещал от жары, клёва не было, Вождь подумывал вслух о том, что неплохо бы заглянуть на пару дней в Аддис-Абебу, ну, или хотя бы в Гондор, навестить тамошнюю свободную прессу; Гас уже пару часов мирно дремал в единственной на все судно тени, я покуривал трубку и про себя пытался восстановить этимологию слова «навзничь». Не прошло и десяти минут, как из зарослей появился Моня с четырьмя бутылками «Хеннесси» (причом паленой оказалась только одна из них — в ней почему-то был пятизвездочный «Арарат») и двумя «Столичными», что не могло не обрадовать нас на чужбине. Даже Гас проснулся и потянулся за моим стаканом.

Примерно на второй бутылке (именно в ней был «Арарат») мы увидели бегущего по Эфиопии галопом, но ужасно довольного Кока с коркотом на голове, впрочем, не менее довольным коркотом. Буквально запрыгнув на корабль и чуть не уронив последнюю банку с огурцами, Кок заявил, что вернул Эфиопии долг за Пушкина, и начал очень быстро отдавать швартовы. Коркот ничего нам не заявил, но очень загадочно выпил с нами за возвращение долгов и устроился в тени, на голове у Гаса. Так мы покидали прибрежную зону Эфиопии, с легким сердцем попивая «Хеннесси».

А рыба-молот клюнула только через три дня.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак