От счастья к радости-3: философия жизни

1 Дек
2012

Авторская колонка Михаила Немцева

Ире Кузнецовой

Два года назад я начал писать в «Трамвай» о «радости». Более всего я хотел сам изучить и показать другим различие «счастья» и «радости». Я думал: это удобный метод для разговора о том, «что в жизни есть кроме жизни» (строчка из песни Каина Л.). Ещё я думал: это настолько важные категории, что мы в повседневной жизни даже не замечаем их работы в своём сознании. И тем более даже не начинаем думать о возможностях, открываемых самим различением «счастья» и «радости». В общем, я не люблю всего, что собирается под рубрикой «счастье»; в моей философии жизни – а я тут как раз и занимаюсь разработкой философии жизни — это нехорошее слово, символ всего того, от чего в мышлении о жизни нужно, я считаю, уходить.

Для счастья есть причины, для радости нет; радость всегда незаслуженна, за счастье же можно заплатить, если уж не заслужить его (трудным трудом). Зато радость не передаётся, не возвышает, а счастье как правило даёт льготы в обсуждении повседневных итогов.

Уже по этому сравнению можно узнать в радости — Благодать, а в счастье — повсеместную замену её, принципиально общедоступную по общей бедности. Но я уклонялся и уклоняюсь говорить о Благодати в таких расхристанных рассуждениях. Как будто то, что можно сказать о ней, можно сказать и без неё; это модальность, которая должна оставаться неиспользуемой, как оружие дона Руматы, выданное, но ни при каких обстоятельствах не пускаемое в ход.

Почти худшее, что я мог тогда наблюдать вокруг себя и наблюдаю и теперь: особое тонкое отчаяние, когда впереди ничего кроме счастья нет и быть не может. Жизнь, в целом, гарантирована, а её итог — смутен, и вот тут вдруг появляется счастье (просто не может не появиться), и смутность проясняется. По-человечески это так понятно. Но «счастья» мне мало — очевидно, что упование на счастье никуда по-настоящему не ведёт — и мне нужно другое представление жизни.

Взятая вместе с «молнией», радость — код другой, неуловимой жизни, «жизни без надежды». Это жизнь сама освобождающая себя от захвата и употребления другими (жизнями и даже не-жизнями, механизмами) — то есть, от мобилизации. «Молния» — категория онтологии того мира, где возможна жизнь-к-радости; будем пока говорить не о молнии.

Что может «сбить» с пути к радости, так это именно мысли о желательном и чаемом счастье, «надежда» в широком смысле слова.

Я думаю, что полезнее при этом думать про не-человеческое, про не понятное, поэтому пишу про радость и про то, как уйти к ней от счастья. В качестве философских понятий и та, и другая — недоделанные. Точно различительную черту между ними не провести; мне и самому часто не понятно различие радости и счастья. Но «непонятность» — это иногда пошлый лежалый товар, а иногда и возможность, намёк, жест.

Наивно предполагать, что категория «жизнь» становится понятнее, если её употреблять внимательно и обращаться к хрестоматии текстов с этим словом, когда пишешь философию. Но я бы вернул её в философию; именно чтобы вернуть в философии над- и сверхчеловеческое. Против установок элегантной рациональности можно сказать, что чем сложнее мысль, тем она интереснее. И, в конечном счёте, полезнее, ведь прочие разнообразные мысли из ежедневного меню по сравнению с ней жизненно бесполезны (если учитывать интересы своего мышления прежде любых других). Самая интересная мысль непременно должна быть предельно сложной. Метафизика различия «счастья» и радости» мне самому представляется таким предельно сложным различением, и от выводов, какие можно было бы сделать, и которые, просверкивая в нём, влекут за собой, захватывает дух; но такова и жизнь. Всё-таки, когда видишь себя по отношению к жизни тем, кем и являешься по отношению к ней на отстранённый взгляд — зрителем, оператором и актёром сложного многоэтапного фильма, его сценарий не прочитать самому, и он даже вполне уже себе снимает-ся, и надо играть дальше, и когда хорошо сыграл, ты это знаешь, хотя одобрительно никто не кричит (вот то знание и есть «радость» (это намёк)) — тогда… Суметь бы, наконец писать непонятно даже для самого себя, но приоткрывая при этом возможности. Пусть путано…

Если отступить на шаг в сторону, то: не вполне понятно, что чего объясняет: Благодать — Радость или Радость — Благодать. Напротив, счастье объясняет жизнь [счастливую жизнь]: всё-таки хотя бы это у нас будет, даже если ничего другого не будет. В конце концов, самое простое базовое «счастье» — это заслуга и техника физиологии (да, так говорю я, со всем моим опытом бессмысленных бессонных несчастных дней и ночей).

Два года спустя я сам не могу понять, удался ли этот маленький протестный проект. Что-то удалось понять. Понять лучше; не думаю, что вся эта серия находит последовательного читателя, хотя если читать всё последовательно… Когда я говорю: «от счастья к радости» — то я говорю: следует двигаться от естественной и потому всем-нам-сходу-понятной мысли о понятной обустроенной жизни к непонятной и незаконченной мысли о невесть какой жизни.

Пусть «радость» — не более чем антропологическая фантазия; хотя бы с неё начать, чтобы справиться с собой в мире нужды (нехватки) и альтернативной ей «хватки». Герой на краю гибели, отшельник, уходящий из дома, где спят когда-то самые родные люди, загнанный в угол собственной логикой философ, музыкант, которому впервые всерьёз не хватило нот вверх — они могут быть радостны, но «счастьем» это не назовёшь. Может быть, не назовёшь и радостью, я не знаю.

А молния (идея её позаимствована у В.В. Бибихина) — символ парадоксальной онтологии: в её свет возникает бесчеловечный то есть внепсихологический мир, где можно, однако же, радостно жить, и жить впервые. Как на новом острове, куда никто ещё не высаживался. Отсюда название моей рубрики. Но, повторяю, начинается открытие молния с открытия радости.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак