О семидесятых, какими я их себе представляю

1 Дек
2012

Авторская колонка Михаила Немцева

Семидесятые меня постоянно привлекают, хотя я там не жил и жить не хотел бы ни в коем случае. Общество, которому я принадлежу, всё-таки сильно отличается от самого себя сорок лет назад — во всяком случае, отличается достаточно, чтобы воображению было интересно. Историку (в отличие от философа, кстати) необходимо уметь представить себе — «узреть» — это бывшее, иначе содержательной истории у него не получится. Вот я так представляю себе семидесятые и людей знания, которые жили тогда. Особенно помогают в этом, как ни странно, картинки московских улиц; это пространственное неравенство советской империи так отложилось в моей голове, конечно; но всё-таки, литература семидесятых — это литература, написанная в Москве, а «те» песни — спеты на московских кухнях. Когда я в Москве иду от метро «Арбатская» вниз, я представляю себе, как они (персонажи интеллектуальных историй, которые меня последние годы так занимают) тут ходили и разговаривали. Мой Академгородок, который тоже во многом так и остаётся месторождением семидесятых, таким вот образом я совершенно не воспринимаю (и никаких фантазий поэтому) — и знаю почему: слишком близко лес, река, поля, а это уже другие представления, другие пространства. Для меня семидесятые «заключены» в больших и средних городах, и Москва из них — первый, естественно.

Самое главное про людей семидесятых: они знали, что это (всё «это») — надолго, почти навсегда. Сверху вниз: от «вождей» — они никого никуда не ведут, бодро репрезентируя лишь чистую пустоту занимаемого места, но оно будет пустым всегда — до учреждений, которые уже если открылись, то не закроются, а если отшили, то можно о них забыть — и до самого мелкого, поверхности рабочего стола, где уже если что-то написано, так оно и сохранится (если об этом побеспокоиться); и можно решиться писать для тех, кто будет потом. Это у нас файлы стираются, бумаги теряются, а кассеты восьмилетней давности уже не на чём проигрывать. У «них» было впереди долгое время; и не последние люди из-за этого отчаивались.

Их жизнь была в заметной мере сделана другими. Не «дёргаясь», можно было получить всё, что может пожелать человек, чтобы быть счастливым. Условие «не дёргаться», конечно, совсем не просто выполнить. Это особая техника жизни, из-за всеобщего распространения которой семидесятые мне кажутся иногда жалкими. В конце концов, «счастье» — это не предмет обмена. Но мой взгляд «туда» заметно смущает время моего собственного рождения. В 1980 году я родился, и «семидесятые» ещё далеко не завершались; наоборот, неподвижное время застоя достигло своего, если так можно выразиться, эпицентра. Но «мы» — моя параллель — мы стали что-то впервые понимать и различать как раз в Перестройку, как раз тогда, когда уже можно было её запомнить, но ещё нельзя было увидеть трещин, которые Перестройку разорвут и похоронят; поэтому я помню это воодушевление «теперь — можно». Это было в воздухе. Может быть, моему поколению именно поэтому так непросто будет теперь жить в обществе, где столь многое будет происходить по принципу «теперь уже нет». И «нет» — именно в том смысле, в каком «нет» было в семидесятые, хотя тогда не было такого явного» теперь уже». Это «теперь уже» не обменивается на верные пути к повседневному счастью, этим определяется столь многое, что аналогии с семидесятыми слишком поверхностны; однако и уклониться от сравнения «теперь» и «тогда» тоже невозможно. Счастливым там можно было бы быть, но я бы не хотел.

И хотя жизнь могла быть очень медленной, кто-то её ускорял. Они теперь более всего интересны: те, кто разгонял эту жизнь. Это не персонажи фильмов Рязанова, хотя семидесятые годы (в моём воображении) конечно, переполнены ими. Собственно, жизнь эта могла быть очень качественной. Чуть-чуть не хватало воздуха, кто-то всегда мог предложить невыносимые сделки; но ведь это и теперь бывает, а к тому же не всем же предлагали. И надо было уметь не замечать то, что в саму «сделанность» устроенной и почти вечной жизни не укладывалось. Важно было — понимать, где ты находишься — и что следует из этого объективно. И понимать, что где-то ярдом всегда перспектива неизбежного предательства (см. Стругацкие, «За миллиард лет до конца света»; для нас это пока ещё, к счастью, очень экзотическое ощущение). Находились все семидесятые в каких-то тесных помещениях (никакого простора не могу себе представить, разве что широкий центральный бульвар вместо переулка). В этих помещениях весьма уютных, пусть тесных было достаточно времени на всё; поэтому там были возможны длинные рассуждения и неторопливое понимание: не спешили, если можно было не спешить. Семидесятые — это эпоха чистого самодостаточного времени; потом-то оно разогналось (к тому же, как раз постиндустриальное общество началось… и пр.). Чтобы представить себе семидесятые, надо представить сразу эту благополучную и неизменяемость сделанность всей жизни, долгий и притом тесный простор впереди, и бесконечные городские улицы с бесконечными разговорами о самом главном. Открытое пространство для бесконечных разговоров (но с тонкой осторожностью насчёт тем; вот где ненаписанная история! все эти разговоры с внутренней оглядкой, тексты с внутренними тормозами…) — и всеобщее (?)(!) знание, что по-другому не будет. Что это, если не метафизическая безнадёжность. Воображение себе «семидесятых» как урок счастливой метафизической безнадёжности.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак