Некоторые размышления о свободном стихе

1 Дек
2012

Автор: Иван Полторацкий

Современный русский стих на самом деле движется и движение это ошеломительно, Стоит только представить, к чему мы пришли в течение прошлого века.

Формальных возможностей «художественного изображения действительности» стало намного больше – современный стих / что-то меня удерживает от употребления слова «поэт»/ впитал в себя великое множество имен и открытий– от Ломоносова до Хлебникова (если рассматривать этот банальный тезис, то только с некоторой иронией). Но было бы не смешно начать составлять перечень открытий в области языка сделанных за всё время существования поэзии как таковой, это задача для серьёзного литературоведения (привет, М.Л. Гаспаров!), но здесь в трамвае нас интересуют не формальные, а животрепещущие вопросы бытия.

Думаю, что интегральный вектор развития поэзии можно обозначить так –

освобождение от условностей.

Спросите сегодня у любого человека, хоть что-то понимающего в том, что и зачем он пишет, стал ли он свободнее?

Конечно же, он ответит – нет, а вдобавок, может быть, расскажет о гибели языка, автора, культуры (нужное подчеркнуть). Но дело не в личных маленьких трагедиях, всё равно он несравненно свободнее в формировании и закалке собственного живого языка. Опять же, повторяюсь, личная несвобода, преодоление влияния и проблемы нашего времени здесь несущественны. В любом случае, сознание современного поэта (о, я уже не боюсь нагнетания пафоса) потенциально шире, чем у его предшественника, потому что он может обратиться к опыту. Расшириться на целого Мандельштама или Боратынского. Как – это уже другой вопрос.

У нас нет больше ни символизма, ни реализма, ни акмеизма, который с некоторым опозданием, но всё же овладел последующей культурой. Я говорю про группы людей, про общность, а не про метод. Сегодня нет смысла объединяться, чтобы закрепить очередную общую парадигму мышления. Нет этой тотальной парадигмы, уже при постмодернизме не было, а он закончился достаточно давно.

Мы плаваем в океане, потерпевшем кораблекрушения. В самом океане от этой катастрофы ничего не изменилось, а мы вообще – рыбы.

Хочу – обращаюсь к чудовищно уплотнённой метафоре Мандельштама или к стремительной ритмике Цветаевой, а то и хитровыделанной строфике Бродского и благородному пушкинскому порядку. Зубодробительная простота Варгафтига и Введенского; звёздочки Вознесенского, лесенки, леса, колёса – всё это уже было, ничего нового.

Я говорю не о наследии мировой культуры и его роли в формировании современного русского языка. Мне хочется говорить о будущем, о том, чем сегодня отличается от вчера. И есть выход на новую ступеньку, его не может не быть.

Но это – личное дело каждого, то есть страшная тайна.

Дождёмся, когда со временем что-нибудь станет явным.

Например, мы.

Так вот, о моей собственной тайне. Тем более мы уже достаточно явны.

Свобода современного поэта состоит в органичном взаимодействии с языками других. Цитаты не торчат арматуринами из бетонных конструкций, они хорошо спрессованы внутри текста. И, более того, нет необходимости что-либо утверждать или доказывать. Даже устанавливать царство грибов и верлибра в современном русском стихосложении нет особенного смысла. В этом же самом верлибре может быть и строгая форма, потом она ломается, создаётся заново и опять замирает в новой фигуре. Рифма то возникает, то пропадает, то устанавливается навсегда. И всё это, повторяюсь, выглядит органично в пределах единственного текста, устанавливающего свои собственные законы существования. Это великое счастье – оперировать всем, до чего ты смог дотянуться, невзирая на пульс времени или суровую необходимость, диктуемую каноническими принципами красоты. Да, это эпоха страшного индивидуализма. Может быть, вы спросите, неушто раньше не было этой пресловутой свободы? Да, отвечу, не было, до неё требовалось дорасти всем нам, просто носитель свободного мышления трудно представляет себе существующие ограничения и наоборот – консерватор не представляет возможности необусловленного творчества. Действительно, писать так, как того требует текст, мы научились совсем недавно. И у самого свободного нашего поэта в 1837 (да и в 1937) всё равно не было такой удивительной возможности, как у нас. Сегодня даже стоит влюбиться в ямб и писать исключительно ямбом, в этом как раз таки и будет подлинная свобода для прошлого века

Но, допустим, автор и текст уже свободны от условностей, не нужно ничего доказывать и следовать определённым течениям, что дальше?

Язык ведь неисчерпаем, скажи, ей-богу, Председатель Земного Шара?

Так вот, следующим шагом должно стать освобождение от текста. Окончательное и бесповоротное. Как если бы Гагариными заселили космос. Нет, на первых парах ещё можно опираться на какой-либо текстовый материал, но через некоторое время – уже нет.

Надо менять горизонтальные отношения на строго вертикальные.

Есть несколько вариантов:

  • Первый, не писать вообще ничего, будучи при этом великим поэтом. Но таких ещё не народилось, ведь чистоту эксперимента портят первые попытки записать текст. Даже в детстве. Даже мысленно.

Нет, поэт будущего не должен даже думать о том, чтобы написать что-нибудь. В идеале ему и существовать не нужно. Но всё же ­­– полубоги и разные умные люди должны понимать, что перед ними настоящий поэт. Можно догадываться по образу жизни, по походке, по произносимым словам, но чистота эксперимента должна быть ненарушаема. А после смерти этого самого поэта, можно вполне посвящать литературоведческие тонны феномену этого самого Пушкина ХХI века. От него не должно остаться ни единой записанной мысли. Проживающий идеально, только в нынешнем моменте, минуя завтра и вчера, вот – настоящий гений. Куда нам всем до него. Но, мы можем лечь костьми в рост этого сверхчеловека. Как минимум, найдя в себе смелость отказаться от высказывания, как внутреннего, так и внешнего.

Меняю Логос на внутренний диалог, цена один к одному. И наоборот.

Можно организовать писательскую группу из ожидающих Пришествия Того-Кто-И-Не-Подумает-Писать. Вот только тогда придётся окончательно и бесповоротно отказаться от надежды, как главного качества, ограничивающего свободу. К сожалению, я уже достаточно безнадёжен, чтобы топать всегда вперёд. Поэтому, обещаю писать до полной потери сознания.

Но я искренне верю, что придёт пора настоящих художников в самом широком смысле этого слова, которые не сотворят бессмертного искусства.

Но заря стопмодернизма только предощущается, боюсь, что мы не доживём до его рассвета и понапишем великое множество по-разному бесполезных, оторванных от Логоса слов.

  • Второй вариант, он более формален. Можно избавляться от формы, а не от содержания. Что это значит? Записанный текст может существовать, но он не является завершённой формой. И при воплощении допускает бесконечное количество вариаций, уровень каждой из которых и будет составлять общий художественный уровень высказывания. Например, при чтении стихотворения вслух, поэт сознательно (подчёркиваю, сознательно) уходит от написанного заранее, а сочиняет новый текст буквально на ходу. От импровизационной пошлости это должно отличаться тем, что создаваемый на месте текст будет совершеннее предыдущего. О, подобная практика, потребует от своевременного поэта невероятных усилий и концентрации, но зато чистый звук, рождаемый в результате подобного опыта, будет стоить не одной жизни! Человек, способный сочинить сонет, настоящий сонет по дороге домой или стоя на сцене, – вот кто может быть назван современным поэтом.

Выстраивается интересная цепочка – путь к Логосу через избавление от формы и содержания высказывания. Сначала человек выходит на сцену и ценой невероятных усилий и всего предыдущего опыта создаёт искусство, полностью отдаваясь ему. Можно попробовать держать в голове фундамент будущего /недописанного/ стихотворения, а потом каждый раз строить из него новое здание. Напомню, что это требует ещё большей работы над собой и своим языком, чем «домашняя работа» над текстом и последующая выдача на гора. Возможно, если развить подобные эксперименты, длящие момент чистого, совершенного вдохновения, уступающие дорогу самому тексту, то сформируется новое искусство эпохи стопмодернизма. Уверен, что подобную практику уже осуществляли неоднократно, но дело не в единичном опыте, а в глобальном культурном явлении, когда художник и его опыт и навык сосредоточен здесь и сейчас. Можно хоть неделю на сцене жить, в зависимости от величия замысла. А получающиеся в процессе рывка вещи будут записываться и продаваться и оцениваться различными тонкими любителями, наподобие дисков с живыми концертами. Например, Леонид Фёдоров может менять слова привычных песен на концерте:

 

Изначальный вариант:

Ярче дня взлетает птица, падает, звеня
Не найти тебе пути без меня
Без меня
Не найти тебе пути без меня
Без меня
Не найти тебе пути

 

Концертный вариант

Ярче дня взлетает птица, падает, звеня
Не найти тебе пути без меня
от меня
Не найти тебе пути без меня
от меня
Не найти тебе пути

 

Рекомендую посмотреть различные варианты акустического исполнения этой песни Леонидом Фёдоровым, чтобы иллюстрация была весомой.

Да, и поэт в данном случае не знает, к чему он придёт в результате подобного дерзновения, но оно должно быть самодостаточно как процесс. В случае такого переосмысления будет гораздо легче подготовить почву для искусства, целиком и полностью существующего здесь и сейчас. И возникающем только единожды. Было бы интересно отказаться от вечности ради чистого Логоса. Первым этапом может стать «писание в стол» – отказ от внешней общественной значимости текста, вторым – отказ от стола и от писания вообще, а потом уже – бесповоротный отказ от мысли, перевод творчества в область идеального, но не прекращение его, то есть движение вглубь, но не смерть. Литература потока сознания помогла уйти от аналитики. Нужно избавиться от логики, выблевать яблоко, пойти наперекор. В конце концов, действовать надо, действовать, но, к сожалению, в ближайшей перспективе – слишком долгое повторение старых форм. Жизнь коротка, требуется что-нибудь радикальное.

Например, отказ от формы как таковой

Свободу Логосу!

 


свобода




 

Один комментарий to “Некоторые размышления о свободном стихе”
  1. О Господи наш Шакьямуни, Иван, о чём вы? Как можно говорить «посмотрите к чему мы пришли за последнее столетие» – где мы, а где столетие? Это напоминает мне о случайно мною подслушанном разговоре двух мотыльков (дело было в усадьбе этим июлем) – они рассуждали о возможном конце света по майанскому календарю!

    А сейчас произошло кое-что интересное.

    На самом деле я хотел написать о бессмысленности, тотальной ненужности текстов о поэзии. Затем пройтись и по самой поэзии. Вспомнить о ее переоцененности. Плавно перейти к культуре, к ее утилитарной функции, единственной, на самом деле. Написать о том, что на каком-то этапе настоящий творец должен просто перестать производить культару. Если он по-настоящему честен сам с собой. И потому Фёдоров, Бродский или Набоков – люди талантливые, бесспорно, но то ли трусливые, то ли расчётливые. То есть, или побоялись додумать свои мысли до финала, или додумали – но кушать что-то надо, дай-ка я ещё наваяю, делать-то всё равно ничего больше…

    И тут что-то листаю вверх текст, ничего такого не написав. И натыкаюсь на фразу: «Первый, не писать вообще ничего, будучи при этом великим поэтом. Но таких ещё не народилось, ведь чистоту эксперимента портят первые попытки записать текст. Даже в детстве. Даже мысленно».

    Отличное совпадение! Но вывод – что за чушь? Естественно, народилось. Просто детство тут не при чём. К этому приходят, медленно. Далеко уже не в детстве.

    Да и откуда бы знать о таких людях? Ведь они по определению невидимы. Ничего не пишут.
    Зато есть другой вид людей – которые исписывают тонны бумаги и мегабайты текста, испевают тысячи нот, на тему «ах как мне надоело писать и петь». Это, собственно, единственная мысль их творчества.
    В общем, бросайте вы это дело. Оно разъедает.

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак