Кстати о птичках: дева Философия и свободная любовь

1 Дек
2012

Автор: Алексей Конаков

Вопрос о существовании философии в сугубо прагматичном, переслюнявливающем банкноты, мире, о ее экономических и политических детерминантах, о востребованности  ее процедур в насквозь коммерциализованной среде – очевидно, далеко не нов. Древнейший из упреков в вопиющей житейской непрактичности был обращен еще к Фалесу («ты не видишь того, что под ногами, а надеешься познать то, что в небесах?»), когда он, наблюдая звезды, свалился в яму. С точки зрения современного человека, достижения в области высоких философских материй вовсе не плохи сами по себе; основная проблема здесь – затрудненная (а зачастую и вообще неосуществимая) конвертация сладчайших плодов эстетик и онтологий во вполне осязаемые доллары, евро, рубли. Для того, чтобы прекрасная дева Философия продолжала уютно сидеть в стенах университетов, от нее требуют безделки: умения заработать немного на жизнь. Вот и приходится ей, белоручке, спускаться из пленительного космоса абстракции в многообразные преисподние прикладного, торговать навынос своими удивительнейшими концептами подле черного хода (далее не пускают!) маркетинга или мультимедиа. За такое – прости господи! – распутство и критиковал царицу наук в знаменитом манифесте А. Бадью: утеряна безвозвратно девственная чистота, и обезумевшая красотка напропалую пришивается (шьется?) то к науке (позитивизм), то к поэзии (герменевтика), то к политике (марксизм), то к любви (психоанализ). Ну а что же делать?

Вариант первый: принять господствующий в умах дискурс экономической целесообразности и активно действовать в его рамках. Иными словами, нужно заматереть, перестать строить из себя девочку, изысканный термин «шов» подменить брутальным понятием «рынок сбыта» и напропалую эти рынки искать да завоевывать. Классическим примером такой стратегии может служить боевая модель, созданная активно ругаемым всеми С. Жижеком: готовый лакано-марксистский теоретический аппарат без всякого стеснения применяется к анализу событий популярной культуры, вплоть до голливудских кинокомедий и непристойных анекдотов. Говоря языком инвесторов, С. Жижек занят обычной «диверсификацией пакета», к традиционному рынку высоких философских абстракций им прибавляются десятки новейших плацдармов: в книгах словенца масса размышлений о текущей политике, крупном бизнесе, новых кинофильмах, классической опере и т. д. и т. п. Успех (а потому – пленительность) выработанного подхода налицо; кажется, в стилистически сходной парадигме работает популярнейший А. Секацкий. Конечно же, раздаются упреки в профанации, однако на них можно логично возразить: если раньше для формулировки философских вопросов требовался специальный терминологический аппарат, то теперь повседневная человеческая культура столь богата и многообразна, что предоставляет возможности для запуска любых, самых изощренных, мыслительных процедур.

Не покидает, разумеется, ощущение фокусничества, когда понятие объекта причины-желания эффектно применяется к бутылке кока-колы, а различие между реальным и реальностью формулируется на материале «Матрицы». Философия словно выбирает, кому бы продать себя подороже – киндер-сюрпризу или диснейленду? – не забывая, однако, и в момент сделки едко пошутить, поиздеваться над покупателем. (Кажется, примерно так же вела себя одна знаменитая особа, по фамилии А. Ф. Барашкова – швыряла деньги в огонь, уезжала то с одним, то с другим ретивцем; кончилось это, как все знают, весьма грустно.) Но, коли уж вспомнили русскую famme fatal, зададим следующий вопрос: в эпоху активных гендерных исследований и хорошо усвоенного феминизма не реализует ли С. Жижек некоторые из этих сценариев? Дева Философия под его руководством ведет себя именно – как боевитая феминистка; она активно вмешивается во все самые грязные (брутальные) сферы человеческой деятельности и пытается на равных спорить за аудиторию с маскулинными богами Бизнеса, Спорта, Кинематографа и Рок-н-ролла. Из недотроги Урании («навязанная мужчинами роль!») любовь к мудрости превратилась в самую настоящую Пандемос и не постесняется теперь дать хорошего пинка какому угодно ферзю или тузу. Такая эволюция – стала уже весьма традиционной для современного Запада (особенно, говорят, выпукла ситуация в Германии, где все немки омужичились, а несчастные мужчины, тоскуя по скромным и податливым феминам, валом валят в различные таиланды).

Так проясняется глубинная стандартность жижековского подхода, а мысль разочаровывается и начинает быстро бежать по накатанным дорожкам старорежимной морали: прикладную деятельность философии осуждают как банальное распутство. Мол, нечего вести себя, как дешевка! В некотором смысле экскурсы высокой философии в культурологию или литературоведение действительно напоминают порой случайные половые связи: очень интересно, приятно, но довольно рискованно – как для здоровья, так и для репутации. И, быть может, следует рекомендовать блудной девице немедленно вернуться в тугие объятия строжайшей, почти елизаветинской складки, морали?! Быть может, спасение в том и состоит, чтобы из податливой рок-девчонки, которой волен походя пользоваться всякий журналист, стать как можно более недоступной, как можно более холодной красавицей, лишь изредка дарящей поклонников благосклонным поворотом головы?! Иными словами, не следует ли сменить феминистскую модель на старинную, но вполне эффективную риторику куртуазной любви?! В. Подорога пишет о Гоголе, Б. Гройс о Пригове, но не лучше ли Философии, гордо кивнув на непристойность для благородной девушки таких занятий, удалится в замкнутый замок сложнейших абстракций?! В принципе, модные до сих пор французы работали и в этом направлении: именно нарочитая сложность, тонкость, непонятность концепций привлекали к философам публику (так А. Недель рассказывает о дамах бальзаковского возраста, буквально пищащих от восторга на лекциях Ж. Деррида).

Избрав стратегию радикальной недоступности, Философия мало что потеряет, а вполне возможно, что многое приобретет. Рыцарь-Капитал, рыцарь-Бизнес, очарованные замкнутостью красавицы, бросятся к ее ногам без всяких «почему» и «зачем», не скупясь на жесты роскошной траты. Иногда с ними можно слегка пококетничать, допустить к ручке. (Ж. Делез недаром облачал свои, действительно тонкие, умозаключения в очень пестрые термины – так светская львица продуманно выбирает количество бриллиантов и глубину декольте.) Практически эта стратегия означает для Философии активный переход к эзотеризму. Ей нужно самой, не дожидаясь указки толстосумов, уйти из Университета, где она, как в борделе, потребна всем (В. Беньямин рассуждал как-то о книгах в публичке, сравнивая их с публичными женщинами) и начать позиционировать себя как очень дорогое и очень шикарное занятие для клуба избранных, попасть в который невероятно трудно. В принципе, так оно и было всегда; за любую роскошь – в том числе и за роскошь человеческого общения – нужно платить, особенно если это общение ведется на сложнейшем языке с привлечением потрясающих интеллектуальных мощностей. Самой своей лексикой философские книги победоносно утверждают этатизм, несут месседж об избранности читателя; они никогда не могут быть «для всех»! Но если раньше этого месседжа стыдились и старались утопить его в разговорах о конечном всеобщем благе, то сейчас наоборот – нужно эксплицировать его как можно нагляднее. В этом – спасение Философии.

Очевидно, что как раз для университетских преподавателей философии такой рецепт покажется чересчур фармаконистым – лекарство это или яд?! Им остается рыночная стратегия либо убогий аскетизм; философия покидает тесную скорлупу университетов и у нее два выбора – или кончиться на свалке истории, или преобразится в невероятно престижное занятия для небольшой, замкнутой, элитарной группы людей. Специфический словарь, на одно овладение которым иному индивиду потребуется вся жизнь, напоминает о русских бродячих торговцах-офенах. (В образовании «фени» от «Афин» есть глубокая интуиция русского языка: одна из колыбелей философии оказывается напрямую – этимологически! – связанной с образцом тайного арго.) Когда встает вопрос о «чего б покушать?», невредно вспомнить старый закон, согласно которому эзотерика неизбежно притягивает деньги (так богач П. Безухов обязательно приходит в масонскую ложу). И, быть может, когда сообщество профессионалов выстроит собственную башню из слоновой кости, совместив логику офенов с блеском масонов, философия сразу и навсегда решит все свои земные проблемы. Конечно, в таком случае обычным людям, вроде автора этих строк, философия будет недоступна в принципе, но ведь речь не о нас, а о судьбе царицы наук! Что ж! Быть может, мы еще застанем времена, когда умение читать Канта станет цениться выше, чем обладание автомобилем премиум-класса, закрытые клубы философов окажутся престижнее клубов экономистов, а обыватель вместо масонов станет упрекать во всем «паршивых любомудров»…


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак