О заложниках и предателях

1 Ноя
2012

Авторская колонка Михаила Немцева

Жизнь по эту сторону границы от другой стороны — условно говоря, Европы —неуловимым отличается чем-то от жизни в иных странах и землях. Отчается в чём-то неуловимом. Говорят, отчётливее это различие видит тот, кто жил и живёт подолгу на разных землях, осваиваясь тут и там, и осознанно и пересекая границу с полным осознанием. Что-то здесь происходит с людьми, окрашивая в некий добавочный цвет «души прекрасные порывы» и т.п. Они, порывы, как будто мутируют — слегка, еле заметно.

Есть мнение, что сам воздух, или почвенные испарения этой земли делают её «таким вот местом». Есть минусы у такой среды обитания, а есть плюсы; иным она наиболее органична. Это мнение не проверяемо, пока не кончилась история, да и не о нём я пишу. Даже будучи необъясненным, само это ощущение известно, и оно навязывает себя вдалеке от таможен, даже при сравнительном чтении исторических хроник. Его сила соотносится со временем. Историческое время порою сжимается, порою растягивается — наступает особая пора событий, время особого цвета, удачное время, как о нём писал Бибихин — тогда интенсивно происходят исторические события, привычный год сжимается в неделю — а иногда оно же растягивается, превращаясь в так называемый «застой». Особенности пространства становятся выпуклыми, шероховатыми более всего открываются в такие периоды сжатого времени, и как раз прошлый-то век был особенно интенсивным, так что все свойства «этого места» особенно явно повылезали. Одно из них, и главное ли– не знаю, состоит в том, что какую бы жизненную перспективу не выбрал, по отношению к окружающим людям будешь ты в перспективе либо предателем, либо заложником. Это не выбор между тем, чтобы стать пидорасом у клоунов или же клоуном у пидарасов, как писал великий социальный антрополог Пелевин. Всё обыденней, и даже без какой-либо сцены в обмен.

Заложник живёт со знанием, что жизнь его принадлежит другим, и решения про его жизнь принимаются вовсе без учёта его интересов. Но пока заложник должен жить, он будет жить. И ему дают воды, хлеба и добавочное одеяло, если попросит. Включают Интернет. Заложнику оставаться там, где выпало, можно непределённо долго — хоть всю жизнь. Когда неподалёку, прямо за стенкой, поднимается стрельба, заложник спит спокойно — очевидно, что это его не касается. Там есть кому разобраться со стрелками. Когда под ангаром, где ночует заложник, заложат горную выработку, его сметут бульдозером вместе с ангаром, чтобы не мешал работать. Осознав это, заложник предпринимает меры: изыскивает возможности карьерного роста и эвакуации в ангар, устроенный по другим правилам. Для этого он становится предателем. Некоторые видят в этом энтелехию дешёвой жизни заложника. Некоторые видят в этом высокий трагизм.

С таким трагизмом в душе «жертва истории» идёт в атомный реактор разбирать завал, потому что кто-то должен расчищать проход для того сверхсовременного (экспортного) робота, который и сделает всю работу по ликвидации какой-нибудь аварии, и про которого напишут после в газетах с фотографиями; про «жертву истории» никто не напишет и не узнает, и в том-то его (её) трагизм и одновременно — оправдание жизни. «Герой безымянного подвига», Неизвестный солдат под вечным огнём (притом вечно гаснущим из-за неуплаты долгов за газ).

Предатель сходным образом может объяснить самому себе, что жизнь «здесь» устроена именно так, а не иначе — «хочешь жить умей вертеться», — и в конце концов, что может быть хуже, чем условные незаконные дни заложника. Оборотная сторона предательской жизни – наша своеобразная радость, что «всякие иные прочие», не «наши», давно бы уже загнулись, выживая на таких условиях. А потому, может быть, мы-то и есть соль земли. Да, заложник и есть перспективный предатель, но у него как будто ещё есть выбор. А предатель — тот уж точно настоящий и неотменяемый заложник. При этом жизнь его может складываться как будто сама собой, вполне успешно — упираясь буквально в вершины: чемпион, лауреат Госпремии, академик.

Тут есть вроде бы ещё один путь, на самом деле — не более чем доведение предательства до крайней степени: в палачи или убийцы. Заложник-убийца, это нечто большее, чем заложник-стукач: тут меньше достоевщины, больше простой «бытовухи». Так уж выпало: кому-то в стукачи, а кому-то «даже» в убийцы, но это всё те же недобрые духи всё той же особой земли.

Иные жизненные перспективы, обычные «там», здесь– сомнительное «везение» оказаться в том времени, которому еще или уже не сжимается в судорогах ускорения. Не оказаться тогда, когда «пора». Время может течь расслабленно; заложник достаточно просто молчать, чтобы не оказаться на примете или под бульдозером. Такое устойчивое время кажется привлекательным – «можно жить!» – для тех, на кого пришлась особая пора: революция, или контрреволюция. Их припирают к стенке, именно так, как об это сказал подпольщик Бродский в известном советском фильме: «Будут предлагать сигарету. Потом жизнь. Сигарету можно взять, а от жизни придётся отказаться». Но поди окажись, от жизни-то! Заложники соглашаются с предложенными обстоятельствами, но с тоской оглядываются назад: всё-таки были ведь времена, когда всё это хоть и было, но все-таки не так остро, не так вплотную! Один буддист, он потом умер в лагере, говорил, что здесь хорошо может жить только буддист. Ну или же серьёзный, отвечающий за себя эзотерик, добавлю я; он заложник чего совершенно иного, чем это (почти всегда неудачное) время и это странное место. Всем прочим – выбирать, хотя и выбирать-то не из чего.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак