Дмитрий Босяченко. Вывих

31 Окт
2012

«Трамвай» продолжает публиковать творения Дмитрия Босяченко

Вывих.

1.

В роскошную залу из сотен предметов вплывали Виконты Виконтские.

Милорд и Миледи сияли благодушием — сдержанным и бессловесно выраженным во всей пластичности их кошачьей манеры транспортации собственных тел в пространстве, кое оба воспринимали как среду ватную и вязкую. Милорд, танцуя плечами, неспешно кружился, совершая шаг, разглядывая тем представшее буйство золоченых убранств в полной мере, успевая настроить фокус на каждой мелочи.

«Несравненно! Почти божественно! Лишь здесь я дышу!» — беззвучной молитвою шевелил он губами с экзальтированным придыханием, готовый почить от аэрофагии, захлебнувшись сладким воздухом королевской палаты для кушанья. Заложник чёрно-белого мраморного пола, выложенного плитами в шахматном порядке и потолков увенчанных по всей площади своей огромными панелями венецианского зеркала, был счастлив слиться с интерьером, дабы, вкусив совершенство, стать им.

«Я будто вхожу в бесконечность…» — тихо восторгалась Миледи, находясь в утробном единении со своим внутренним художником, помогающим ей видеть красоту в той мере, в коей это позволено и одобрено двором, необходимыми предписаниями и его величеством.

Они не видели и не слышали друг друга, но лишь кружились, глубоко вздыхая то и дело, медитативно прилуниваясь к заставленному яствами столу.

За ними вошли Барон с Баронессой наигранно негодуя тому, что Виконтские их опередили.

Шлейф баронессы стремился в бесконечность. Платье, по пышности способное заполнить несколько комнат прислуги, на подкладке из китового уса представляло сложно драпированную конструкцию в множественную (размножающуюся словно почкованием) складку, дополненную кружевами. Она старалась не шевелить шеей, ибо многоэтажная прическа из тысяч локонов требовала смирения, выдержки и тонкого умения абстрагирования не сколь от внешнего мира, скорее от себя самой – прекрасной подобно Афродите.

Нежнейшая ткань кремового фрипона, способная взметнуться вверх от малейшего дуновения, воссоединялась в верхней части корсета с бежевым бархатом, расходящимся струящимися лоскутами лениво в стороны, словно лучи утреннего зевающего ещё светила.

Барон имел сквернейшую привычку чхать в самые неподходящие моменты, что неимоверно раздражало и порой выводило из себя его благоверную. Впрочем, взгляд инквизитора – мощнейшее орудие супруги, которым пользовалась она неизменно в моменты торжества случая и естества, заставили выработать у него редкое умение аннигиляции звука типичного мужского «апчхи», раздирающего порой пространство в клочья, в кротчайший мышиный «псхи», что вызывало у Баронессы лёгкий смешок, который засим выливался в наиболее интимный, если не сказать возбуждающий знак внимания по отношению к супругу со времён их первой и последней совместной брачной ночи, в виде секундного поглаживания его плеча, касанием ладони настолько нежным, насколько это лучше может сделать лишь перо.

Вот и сейчас это «псхи», да смущённая улыбка, размявшая целиком, будто мощная рука массажиста, напудренное лицо Барона, невинно расправившего руки в стороны в ожидании эротической похвалы, настолько умилили уже восседавших за столом Виконтов, что те расплакались — еле слышно, без слёз, но всё ж…

Дверь снова распахнулась и на пороге в позе ангелов завороженных игрой юного Иисуса с девой Марией предстали Графские Графы.

О, столько пудры на лицо и парик не клал в королевстве никто. Граф знал толк в макияже и давал фору графине, что только и позволяла себе изредка подворовывать из его спален изыски косметического толка.

Ветвившейся парик укрывал заботливо узкие плечи, заключенные в утончённый кафтан до колен, аккуратно перевязанный поясом и тонкой перевязью из муара со шпагой на ней повисшей. Граф постоянно поддёргивал жабо, столь гармонично подходившее в цветовой гамме своей к новомодным ренгравам, укутавшим ноги лорда.  Множество бантов на плечах и рукавах превращали высокого худого мужчину в дивную бабочку, а туфли на высоких каблуках с золотой  сложно украшенной и инкрустированной изумрудом пряжей возносили его над окружающим миром до сфер небесных, где он, в общем-то, и пребывал зачастую.

Графиня шла тенью.

Они остановились и почти анатомически оглядели залу слева направо:

- По левую сторону она оказалась высокой, просторной, светлой от витражей во всю стену, с зеркальным потолком, преумножавшим пространство вдвое, вводившим иллюзию многомерности, некую мистическую ноту в общий интерьер – «хорошо», кивнул Граф и перевёл свой взор вправо.

- Величественный резной шкаф из цейлонского черного дерева с множеством мелких орнаментальных деталей, как на фасаде своём так и на пластически выверенных изгибах монолитно разделял стену без дверей на двое: в одной её части властвовала над взором красочная роспись детально повествующая о всех подвигах Геракла, а у другой ближней к Графам располагался ореховый диван, обитый синий тканью с золотыми нитками на диковинно изогнутыми ножках, охраняемый двумя древними статуями Аполлона и Диониса. «Снова хорошо» – подумалось графу, после чего он, наконец, заметил присутствующих здесь особ и особей. Остальные тонкости обстановки, как-то: стулья, кованные из серебра, занавесы и гобелены из индийских тканей, стол, вырезанный, будто из огромного куска мрамора, сиявший белизной, с ползающей по его сверхгладкой поверхности всей западно-европейской фауной и благоухающей флорой той же географии (готовившихся к увлекательному и почётному путешествию к желудкам светлейших всеядных), золотые кувшины и сирийский серебряный сервиз, три трёхметровые картины его величества: в полной рост, портрет и за работой, украсивших противоположную от входа стену, усыпанная по низу канделябрами, стойками с множеством маленьких статуй героев древнегреческой греческой мифологии… занимали его много меньше той ансамблевой целостности помещения ясно передающей один единственный мотив – власть над человеком даётся лишь после обретения власти над вещью.

Откланявшись нарочито небрежно, Графы заняли свои места за столом.

Чета маркизов держались за руку. И связано этакое жеманство было не сколь с их теплыми отношениями, а скорее продиктовано одной особенностью миледи. Немолодая и откровенно говоря, тучная дама, завидя нечто прекрасное становилась от обилия чувств высочайшей степени чистоты почти безвесной! Они настолько дематерилизовывали плотскую сторону её бытия, высвобождая  место духовному началу сей тонкой натуры, что тело маркизы, пренебрегая всеми законами гравитации, что вот-вот должен был открыть Ньютон, зависало в воздухе.

Она только и успела ахнуть, как поняла, что ноги ее, оторвавшись от земли впустились на перегонки с головой к потолку, забавно искажавшему и без того весьма странное положение маркизы в позе незримо подвешенной низами к верхам. Маркиз не обращая никакого внимания на очередной экзарцис любимой, сильней лишь сжал её ладонь и словно с шариком в руке, белоснежным и в объеме, превосходящем все виденные им когда-либо шары, направился, раскланиваясь чуть, к восседавшим, мирно улыбаясь зубами из слоновой кости.

За ними проследовали Герцоги. Они были опрятны. Наряды их светлости не нарушали тенденций.

 

2.

 

Итак, гости были в сборе. Парадный вход, единственный здесь, был закрыт на засов. Церемониальная тишина, подобно той, что воцаряется в келье за минуту до исповедальной песни, заняла своё главенствующее место, желудки титулованных особ, намерено лишённые второго завтрака, ожидали деликатесов, и не хватало лишь его… его Величества!

Но откуда же было взяться его высочеству, молчаливо недоумевали собравшиеся, вперившись в наглухо закрытые двери, что, в общем-то, предназначались для гостей, иной же возможности попасть в едальню, положим, из смежных палат Светлейшего, не представлялось.

Ожидание, сменилось тревогой. А спустя десять минут безмолвной коллективной тревоги на замену ей полная сил и решимости вышла апатия. Маркиза даже опустилась на землю, а парик графа паник, да сбился набок. Беседовать не было желания, да и о чём говорить, когда всё хорошо. Первым барабанить по столу взялся барон. Раздражавшую с минуту затею подхватил вдруг уставший от скуки виконт, дополняя ровный бит барона – две бочки – рабочий, перкуссионными изысками. Граф принялся вставлять синкопы, надо отметить, довольно умело, а маркиз весьма ответственно взялся за роль хэда.

Дамы  также не оставались в стороне и шелестом подолов платьев создавали необходимую атмосферность ударной музыкальной постановке, что, нарастая, превращалась в безудержную барабанную дробь, готовую вылиться во взрыв.

Одни герцоги сторонились оркестрово-тактильного безумия, занявшись фанатичным искоренением заусенцев с ногтей друг друга, способом, явно перенятым у обезьян.

И вот в секунду, когда накал композиции достигал своего апогея: пальцы болели и были сбиты в кровь, а от подолов некогда шикарных одеяний остались лишь обрезки тканей, в момент, когда музыкально – ритмическое напряжение готово было перерасти в сексуальное возбуждение, сублимировав тем страх присутствующих пред неизвестностью в напор способный вылиться в оргию!.. В этот самый миг из великаноподобного шкафа послышался громкий стук, за которым со всей важностью и Величием, помпезностью в должной мере приправленной искусным пафосом предстал сам…

ЦАРЬ!

О, до чего же прекрасен был этот сорокалетний юнец в туфлях ярко красного цвета, как кровь молодого телёнка, на каблуке в 10 дюймов, не меньше! Выйдя лишь из шкафа, он озарил просторную залу, заполняя светом все её уголки и трещинки, лишённые инсоляции и тоскующие от того. И ничего, что Король предстал в одних панталонах вымазанных чернилами, да кремовой растянутой спальной рубахе измятой изрядно, протёртой местами, но от того ещё более оригинальной и прекрасной! Над головой его, безусловно украшенной растрёпанным, подобно гнезду, париком, сиял ореол внутреннего светила, словно Бог Солнца, нет, даже само Солнце взойти решило сегодня не где-то далеко на востоке, а из шкафа его Величества. Он горделиво повёл лицо в сторону, явив гостям свой профиль, и вдруг обратился на миг фараоном, приручившим времена.

Все без исключения (даже тарелки и некоторые блюда) были поражены столь неожиданным явлением, затмевавшим всякую природную аномалию и не в силах сдержать эмоций, блуждавших, словно ветер от эйфории до отчаяния при осознании собственной ничтожности в сравнении с этим Сполохом воплоти, Северным Сиянием, разрыдались, как дети. Вместе с тем, мужчины испытали эрекцию стойкую и очевидную, не встречались с которой уже много лет, а дамы приятные покалывания в области паха.

Они заворожено смотрели на очаровательный стан монарха, а их слёзы бежали единым стремительным потоком по лицу, образуя водовороты в области раскрывшихся пор, и пудра была смыта и открылась чешуя! Благо вовремя спохватилась прислуга. За дверью тут же послышалось: «Ещё пудры. Больше пудры…Больше пудры!!!» – пищали услужливые маленькие люди и спустя две по одной относительной единицы времени в залу суетливо вкатились двое полутораметровых аборигенов, ряженных в платья, с трудом тащя на плечах своих огромный крытый поднос. Водрузив ношу свою в центр стола, один из них запрыгнул на колени графа, чтобы снять торжественно крышку. Под которой спряталась  напудренная слоем в несколько сантиметров свиная голова, улыбающаяся как всегда, радостно приветствуя своих пожирателей. Чтобы вернуть лицу баронов, маркизов и прочих представителей элиты, былую белизну следовало поцеловать хрюшку в самый пятачок трижды, после чего прежняя красота возвращалась за долю секунды.

Царь, не обращая и малейшего внимания на лобызания десятка раскорячившихся на столе человек, с почившей во вчерашнем дню потомственной свиньей, подошёл к окну, дабы хорошенько оглядеть владения свои.

Громкий хлопок дверцы шкафа, что после Императора здесь был второй по значимости, вернул на прежние места похорошевших гостей.

Царь же не охотно уселся во главе стола, отрешенно и грустно взирая куда-то в сторону.

Обед запаздывал на час, бароны баронские особенно негодовали, ибо не успели нынче поесть в принципе, проведя в кровати в дремотной утренней неги больше положенного времени, за что их позже казнят.  Однако строгий церемониал не позволял, кому бы то ни было приступать к еде и даже говорить, до того как первым не вкусит пищу его величество. Право первого слова, также оставалось за ним.

Нарушать правила дано избранным… Избранным высшим советом его Величества, потому до сего момента таковой возможностью пользовался лишь Царь.

В невозможности отведать кушанья ртом, восседавшие за каким-то почти траурным столом решили, насытиться едой хотя бы взором.

На первое суп пюре с трюфелями, шампиньонами и вином в одной позолоченной чаше. В другой суп Королевский с почкою и бычьими яйцами. И далее суп из вишен, бульон с фрикадельками, суп виндзор из телячьих ножек, солянка густая, суп из дичи с греночками и суп пюре из тетерева. А к ним на второе прилагалось: хрустящие котлетки из индейки, пастернак со сливочным соусом, бунин со взбитыми сливками, солженицын в кляре и бродский в горчичной заправе. Там же, совсем неподалёку, грели взгляды и вынуждали стойкое слюнообразование: лососина, фаршированная каштанами, карп печеный с соусом из грецких орехов, пряные котлеты из рябчиков и пышущее жаркое филей из серны и лося, говядина филей, шпигованная трюфелями и анчоусами, издававшими настолько аппетитный аромат, что у Графа громко заурчало в животе! Явный признак язвенный болезни, не переносящей голод. Смущению его не было предела, рты соседей скривились в отвращении, впрочем, скоро у самой маркизы засосало под ложечкой, пока она рассматривала, облизываясь, воздушный пирог из домашнего варенья, после чего не в силах сдерживать физиологические потуги та смачно буркнула пищеводом, отчего сидевшая подле баронесса с испугу легонько пукнула. Алой краской залились все, не могущие терпеть проявлений естества, да ещё в столь непосредственной манере, кроме короля, который, как и прежде, пребывая, словно наедине с собой, не видел никого, кроме чего-то неведомого в стороне. Он молчал, периодически лишь тяжело вздыхая. Что мучило его? Не знал никто, из тех, кто мучился сейчас от нарастающего чувства голода!

Минул час. Еда остыла, но меж тем, для изнеможенных гостей, она представляла всё большую ценность, если не залог продолжения жизненного пути в принципе.

Барон, смекнув, что во рту могло что-либо заваляться с завтрака, хорошенько пошарил там и, о чудо! – в верхней левой бабке, страдавшей от кариеса, но теперь в силу болезни своей спасшей его от голодной смерти, он обнаружил слегка подгнившей и от того ещё более сладкий и желанный кусочек курятины. Он аккуратно, выудил его оттуда кончиком языка, по-рыбацки зацепив на удочку и еле шевеля челюстями, дабы не пришлось делиться с баронессой, чуть пожевав спасительную курицу, заглотнул оную, зажмурившись в истоме, пустившей дрожь от шеи до самого лобка.

Прошло ещё пол часа, граф с маркизом злобно смотрели в сторону Короля, сжимая кулаки и зубы, а тот и не думал не то, чтобы обращать на них внимания, но и шевелиться, в общем-то, застыв изваянием в позе мудреца ушедшего надолго в думы.

Жаркое из домашний утки, судак с раковым соусом, заливное из головки телячьей, жареный бычок с соусом из можжевеловых ягод, пунш гласе из фруктового сока, суфле из рябчиков, соус из икры, соус из раков, соус из свежей малины и земляники, пироги слоеные с мозгами, пломбир сливочный, сочные ломтики ананаса, султанские финики, бергамоты, имбирь, айва, клюква в сахаре, топленый шоколад и пудинг из грецких орехов. Вино красное, бургундское и десертное, портвейн, рейнвейн, херес, мадера, ликёры, портер и свежайшее пиво, кого!? Кого они ждали, я вас спрашиваю!??

Вот кого!

Парадные двери, слетев с огромных петель от могучего удара, завались с грохотом на мраморный пол, и пред поникшей королевской свитой предстал рыцарь! Настоящий средневековый герой в тяжёлых доспехах, оставшийся в памяти современников, лишь главным персонажем массы, модных в то время романов.

Пережиток старины шевелился, как механический, повергая тем, дам в сексуальное смущение, а мужчин в кроткий ужас. Не долго расхаживая по зале, он охотно взялся сбрасывать с себя доспехи, что, валившись на пол, эхом врезались в уши утонченных особ, заставляя их съеживаться и вздрагивать, словно от ближних выстрелов пушечной армады. Вместе с тем как рыцарь, физиономией, кстати, далеко несимпатичный, если не сказать  уродливой, раздевался до неглиже, едальню заполнял скверный запах немытого, быть может, около года, потного мужского молодого тела с превосходно функционирующими железами. Этот запах, кисло-жгучий, едкий и неимоверно противный настолько сильно раздражал слизистые носа и глаз, что у маркизов начался чёх, а виконты вновь заплакали. Бароны, в свою очередь еле сдерживали рвоту, чего не скажешь о графине, тихонько срыгнувшей желудочным соком в одну из складок платья.

Оставшись в одной рубахе с разводами солевых потоков и штанах жёлто-серого цвета, вонючий рыцарь засмеялся, оскалив свои гнилые зубья.

Герцогиня чуть было не упала в обморок, а царь…

А царь, взглянув поверх и сквозь рыцаря, гостей, комнаты, пространств и материи, как таковой, снова отрешенно вцепился глазом в некую точку перед собой и, поставив локти на стол, взгромоздив в ладони, потяжелевшую голову, предался раздумьям. Сплин шелестел в волосах, от его Величества веяло хандрой и чем-то, что более всего напоминало пустоту.

А рыцарь меж тем, отсмеявшись, решил раздеться догола! Разорвав на себе последние одежды одним мощным рывком, он, довольный собой, расправил плечи и, положив руки на пояс, выдался вперёд огромным фаллосом.

Все ахнули разом и вернулись к жизни! Греческий герой, сам Аполлон стоял пред ними, спустившийся с небес на чудный пир. Их восхищение, не найдя лучших способов своего невербального выражения, как и прежде вылилось в потоки слёз. Герцогиня, скромная по натуре женщина, дотоле не павшая чуть было в обморочное состояние, вскочила из-за стола и, подбежав к античному герою, упала пред ним на колени, но не в целях поклонения, а чтоб сделать феляцию. Сгорая от возбуждения, она заглотнула его полуметровый орган целиком и лишь поспевший Герцог – супруг её, спас несчастную от неминуемой смерти.

Оттолкнув обоих наземь, рыцарь метнулся к столу, как оголтелый, забравшись на который взялся пожирать всё, что попадалось под руку. Возмущение, граничившее с яростью изголодавшихся и не могущих также просто прильнуть к еде дворян, снова осталось Королём не замеченным. Что-то им мешало перейти в рукопашную, нарушить предписания церемонии, начать также жадно жрать пищу, как это делал недорыцарь, недоаполлон, недоварвар  прямо у них на глазах.

Наверно воспитание?

Потому только и оставалось, смирившись разглядывать эти диковинные салфетки, появившиеся во дворе совсем недавно из тончайшей бумаги, с изящными подписями в уголках каждой, типа: «Призвание архитектуры – воссоздать иллюзию могущества » или «Этикет наше забрало», и в довесок ко всему «Жизнь есть сон».

Рыцарь же до того напугал пищу украшавшую стол, что еда, ожив и спохватившись вовремя, забегала по комнате, прячась, отчаянно спасаясь от хищного зверя. Жареная птица, желая быть съеденной избранным кругом лиц, взлетела к потолку, поливая гостей соусом. Свиная рожа хрюкнув, спряталась под стул, цыплята, щебеча покатились цепочкой в сторону Короля, а всякое рыбное блюдо, заприметив глубокую чашу с пуншем направилось именно туда. Рыцарь, схватив самый острый нож, устроил настоящую охоту на куропаток и рябчиков, бегающие части тела кроликов, куриц и коров! Метал палочками для барбекю и вилками в надежде ранить копчёных барашков и одну проворную филей бычка, и получалось у него это вполне себе удачно.

Насытившись до отвала, с пузом, готовым взорваться он, смачно рыгнув, улёгся спать прямо на столе, непристойно раскинув ноги.

Спасшиеся блюда поспешили вон вприпрыжку. Полубезумные маркизы хихикали, поджав губы, Графские тряслись от страха, Герцогиня пыталась уличить момент, чтобы  вновь наброситься на помельчавший, но при этом, не мене притягательный фаллос рыцаря, Герцог плакал, а Бароны с Виконтами кидались друг в друга объедками съеденных варваром блюд.

И лишь Император, пристав немного, оглядел всю залу, засим, впервые осознанно, присутствующих в ней людей и тяжело усевшись обратно в царское кресло, подлокотившись как-то устало, только и промолвил:

- Мдаааааа…

конец


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак