Связка писем, Поезд на материк

1 Окт
2012

Автор: Виктор Iванiв

Когда ударял первый мороз — распластавшись и поскальзываясь на прибитых снегом листьях, в ноябре, в конце октября — около четырех часов дня — когда солнце светило со двора прямо в почтовые ящики самым ярким померанцевым блеском, прибегала моя мама или я сам  с воздетой рукой —  и мама кричала: прыгай! Это были первые мои письма — письма Александра Очеретянского. Склоненный вбок почерк квадратных букв, бегущих с той, другой стороны, справа налево, или просто с другой половины земного шара. Это была главная радость — ответ всегда приходил, и не стоило воспринимать это как должное — мне не исполнилось тогда еще и двадцати.

 

Образ автора этих писем, склоняющегося над бумагой — сначала облачно клубился и напоминал  какое-то большое волшебное животное, и то, что фамилия и имя не совсем совпадают с вашей фотографией, в этом предстояло еще убедиться. Но то, что мысли прописывают симпатическими чернилами, напротив, было перенесено, сообщено, дошло и нашло адресата. Это было сообщение о микрокосме, о его воздушно-капельном, и дыхательном, и воздухоплавательном Единстве-Природе. Сама же фамилия  Очеретянского словно бы сходила со страниц книги Хлебникова – как беркутами над очеретами, так и его очери-кучери, которые стучались прямо до сердца, и достукивались до него.

 

Все, о чем мечталось в те годы, помимо поезда в Астрахань, – это было одно  сплошное Шествие Осеней Пятигорска. В мозгу висела одна только вывеска, одна табличка, непонятная как переселение душ —  а на ней вот эти строки Хлебникова: «мечутся дико и тянутся к людям, не надо делений, не надо меток, вы были нами, мы вами будем» – о чахоточных листьях деревьев. Сейчас эта идея стала гораздо ясней, но детская аура, которая сопровождала чтение, волшебное непонимание, когда ты видишь в природе вокруг тебя написанные в книге слова, сейчас о ней  можно только вспоминать, а повторить ее нельзя. И в письме Александра Очеретянского было тогда одно объяснение, один сияющий намек на ответ на эту загадку. Это было, наверное, самое заветное из его писем — потому что в нем содержалась целая их связка: это была книга «Листья».

 

И, сейчас, отыскав в библиотеке публикацию тех лет, где эти стихи — Листья —  не нарисованы вплоть до своей пылевой, ветхой, осыпающейся бахромы, как в книжке, а напечатаны шрифтом — я вижу, что эта публикация есть лишь перенос и иное обнаружение сияющей истины, которая иногда счастливо открывается — эта публикация вновь подтверждает тот подлинник, те Листья, которые прихотливо и точно вырисованы были на бумажных листах.

 

вдруг
оглянуться
встретить
желтый на асфальте лист
согнуться втрипогибели
поднять

забыть себя
стоять
стоять так долго
вдыхая запах
прелый

что есть сил

 

Это не уитмановские «листья травы», это листья, простертые на черной почве, и здесь, по краям этой как будто аппликации, по краю проталины на окне, сквозит забвение  природы. И остается какая-то единица, какой-то часовой, который, даже опустевший от сознания, почти исчезнувший, пропускает сквозь себя весь ее свет, стоя на прелой земле. Это отрешенное дыхание и предельная ясность, которую исследователи называли наркотической[1]. Однако строй мыслящей единицы, часового, здесь мало похож на сковывающую открытость препарата. Здесь достигается такая отверженность я, его смертность, что  это мгновенное умирание сознания обращает вспять ход  речи, а природа, наступающая вам на полы пальто, сама возвращается к вам. И, кажется, что говорит именно она, а не содрогающийся, бьющийся в смерти  хрусталик «я».

 

Картинки, выписанные до всех прожилок листья — в книге «открыток» Александра Очеретянского — это и ладонь, пятерня, и  лицо, это образ того самого микрокосма, стоящего на пороге, раскрывающего общий пантеизм за счет своего исчезновения. Контуры этого лица, сжатые слова, сухие выдержки, – это запись голоса, индивидуальная, уникальная речь. На белом листе бумаги — как будто бы без головы — в нейтральных, отстраненных, отсутствующих, не существующих, безымянных  словах — вдруг возникает вспышка, скачок, сверкание  личного, предельно открытого высказывания.

 

з

а

и листьев падающих ниц    б

ы

волненье

т

ь

е

 

Здесь мы видим картину космоса, уложенную в две горизонтальные и одну вертикальную строку. Здесь важно акцентировать  момент падения, вечного опоздания, которое дает мнимую свободу, и важно понимание того, что конечное попадание всегда бывает в срок, рассеивая все иллюзии -  свободного мечтания и открытого бегания мысли  по зонтичным теням папоротникового леса, открытой иллюзии рая, роения, понимания. Как показывают другая книга «атомиста» Очеретянского – «Буквы» – конечность алфавита и его околичность —  впечатанного в букву индивидуального лица, имеет нечто от общей человеческой судьбы, от самое плоти времени.

 

Александра Очеретянского я могу назвать своим учителем. Нет, не он научил меня читать и писать, но научил наблюдать, видеть, работать над собой — научил скрупулезной внутренней аскезе. Однажды он сказал мне: «когда вам будет 30 лет, вы не успеете оглянуться на пронесшийся поезд». Поезд времени и воспоминания, на котором я добирался до его  Нью-Джерси, уже был санитарным. Однако никто не ждал меня на нужной станции. Когда я получил первое письмо от Александра Иосифовича, то уже предполагал, что однажды увижу его. Так может предполагать только молодой человек, который «намерял себе вечность». Скоро уже 20 лет, как мы знакомы по переписке. Но когда я единственный и, вероятно, последний  раз оказался в Америке, мы разминулись, по ветхой, старой памяти, по недоговоренности. Это тоже урок, и упрек жизни. Чтобы собраться написать этот текст, мне понадобилось услышать песню 63-летнего Тома Уэйтса «I’ m the last leaf on the tree» на альбоме  2011 (!) года.

 

толпами листья
листья последние
толпами носятся взад и вперед
нет им покоя
не будет спокойствия
даже в последний
предсмертный момент
все будет что-то тревожить их
мучиться      чуда ждать будут
на чудо надеяться                  явится чудо
с собой заберет

 

Чудо, которое явится, может оказаться в дегте и перьях. Поезд, который вывез меня обратно на материк, заставил учиться снова есть воспоминаниями серебряной  ложкой  маленьких воображаемых картинок. Святой может оказаться в красной швейцарской шапочке, в кирасе оловянного солдатика у ворот фешенебельного отеля, может оказаться на соседней уличке, чтобы показать вам в причудливом магазине miscellanea маленькие шахматы, а может оказаться подлинным хозяином «Алефа».

 


[1] Фоменко Л. Паноптикум предметов и тварей // НЛО, № 28 (1997), с. 292.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак