Непереносимые ваши ромашки

1 Окт
2012

Автор: Алексей Конаков

1. Кто о чем, а вшивый о бане. Любезно предложенную редакцией журнала «Трамвай» тему «ромашки» я хотел бы развернуть в плоскость чисто стилистических вопросов построения текста. И лучшим полигоном для этого – само собой! – является русская поэзия. Кажется, еще великий Ю. Тынянов писал о напряженном взаимодействии звуковой и содержательной сторон поэтического текста, но и вообще: противоречий в стихах всегда предостаточно. Хорошая версификация непременно стоит на конфликте, произрастает из него, и знаменитый «сор» А. Ахматовой можно было бы вполне обоснованно исправить на «ссору». Впрочем, из всего многообразия таких стихопорождающих ссор меня будет интересовать лишь одна (наиболее простая и формальная), а именно – столкновение строки и фразы. Об этом фундаментальном конфликте уже довольно много писалось разными авторами, и потому – преподнесу вниманию возможного литерофага лишь несколько частных наблюдений, рожденных в процессе чтения стихов. Быть может, кому-то они покажутся любопытными.


2. «Суета сует и обман –/ Словом, полный анжамбеман», – писал в 1995-м году С. Гандлевский. Очевидно, что перенос строки (enjambemane) есть воплощенное в слове противоречие – между синтаксическим и стиховым делением текста, содержанием и формой. Шутка Гандлевского про «полный анжамбеман», однако, апеллирует вовсе не к сути конфликта строка/фраза, но скорее к французскому названию приема, крепко напоминающему об арготическом «амба». В то же самое время интересно вспомнить и «политическую» подкладку цитируемых стихов. Еще жив был в Нью-Йорке главный виртуоз анжамбемана – И. Бродский – и влияние его на молодую русскую поэзию достигало сокрушительной силы, повседневно сметая сонмы неокрепших талантов в пучины пожизненного эпигонства. Умный М. Айзенберг бил тревогу в знаменитом «Варианте хроники»: «школу Бродский действительно создал, и это настоящая беда для нашей поэзии». Многие другие литераторы также склонны были обсуждать перспективы отечественного стихосложения в терминах «полного анжамбемана».


3. Самому Бродскому прием переноса достался в наследство от М. Цветаевой, сумевшей сделать из некогда маргинального хода – целый поэтический метод. Опишем, вкратце, его суть. Так как сильнейшими местами стиха являются концы и начала отрезков, середина строки зачастую провисает, оказываясь пустым наполнителем, балластом. (Фразы при этом совпадают со строчками.) Цветаевский анжамбеман, перманентно смещая концы предложений относительно концов строк, позволяет занять «пустую» позицию сильным смысловым местом, оставляя рядом и сильное формальное место. Всю поэтическую эволюцию Цветаевой можно описать как непрерывное повышение интенсивности стиха. Отсюда приходит страсть к нанизыванию похожих слов, увеличивающему интенсивность фонетики («Все ты один, во всех местах,/ Во всех мастях, на всех мостах»); отсюда же – полноударные цветаевские хореи, увеличивающие интенсивность ритмики («Пушкин – тога, Пушкин – схима,/ Пушкин – мера, Пушкин – грань»); анжамбеман в этом ряду повышал интенсивность семантики.


4. Воплощенный конфликт под сложным французским названием, действующий в иных стихах, вообще говоря, выматывает. М. Гаспаров замечательно демонстрировал, как малейшая утрата контроля над чередой переносов в цветаевском «О слезы на глазах» приводит читателя к чистому сюрреализму: «Отказываюсь выть с акулами равнин»! Увы, выстраивание с помощью анжамбеманов множества вертикальных связей – проект весьма энергозатратный и для самих поэтов; не мудрено, что многие из них предпочитают использовать страшный прием в целях скорее декоративных. Так, А. Жолковский обращает наше внимание на иконический эффект единственного анжамбемана в знаменитом стихотворении «Устроится на автобазу» того же С. Гандлевского: «Перевалить попутный гребень/ тридцатилетия». Вполне логично «переваливание гребня» сопровождается «переваливанием предложения» за край строки. В другом своем тексте Гандлевский и вовсе использует перенос фразы для того, чтобы сварганить простую шутку: «Аптека, очередь, фонарь/ Под глазом бабы».


5. Помимо всего прочего, анжамбеман резко расширяет возможности рифмовки. Только благодаря переносам фраз возможны все знаменитые бродские изыски, вроде: «Солнечный луч, разбившийся о дворец, о/ купол собора, в котором лежит Лоренцо». Здесь, однако, нужно быть очень осторожным, ибо самое прямолинейное и твердолобое толкование анжамбемана связано как раз таки с попыткой запросто «пристегнуть» его к производству новой рифмы. В диковинной книге М. Крепса о поэтике И Бродского читаем: «В силу вышеизложенного закона песенного благозвучия сочинительные и подчинительные союзы почти никогда не заканчивали строку и, следовательно, никогда не рифмовались. Я думаю, что новаторство Бродского в первую очередь обусловлено именно его решением использовать союзы в рифме – новаторство, которое волей-неволей потянуло за собой и зашагивание. Другими словами, не сдвиг союза и решение писать анжамбеманами вызвало употребление составной рифмы с союзом, но рифма с союзом необходимо навязывала употребление анжамбемана».


6. В соображениях М. Крепса сквозит некоторая доля истины но, конечно же, выводить из отдельной технической проблемы основополагающий стилистический прием И. Бродского – по меньшей мере неосмотрительно. Книга Крепса датирована 1984-м годом. Неизвестно, читал ли ее Бродский, однако в 1993-м году он пишет два любопытных стихотворения, словно бы специально призванных опровергнуть все выкладки интерпретатора. Предлог в них демонстративно ставится в конец строки – но без всякого анжамбемана: «То ли остров не тот, то ли впрямь, залив/ синевой зрачок, стал твой глаз брезглив:/ от куска земли горизонт волна/ не забудет, видать, набегая на», «Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос./ Я вижу не то, во что ты одета, а белый снег./ И это не комната, где мы сидим, а полюс./ Плюс наши следы ведут от него, а не к». Если это сознательный удар по М. Крепсу – то довольно жестокий. В любом случае, жирные, как мухи мучкапской чайной, точки после «на» и «к» должны закрыть любые разговоры о зависимости анжамбемана Бродского от рифмы.
 
7. Формальная суть анжамбемана как противоречия между строкой и фразой, «снимаемого» в результате художественного эффекта, может наполняться различным содержанием. Один из наиболее ярких примеров – в «посвященном Чехову» стихотворении Бродского: «смущается деланно Эрлих, протирая платком пенсне./ Но правда: близкое в сумерках сходится в чем-то с далью,/ и Эрлих пытается вспомнить, сколько раз он имел Наталью/ Федоровну во сне». Конфликт стиха и синтаксиса с почти плакатной наглядностью воплощается здесь в конфликт мечты и яви. Анализировавший эти стихи А. Степанов совершенно верно отмечает, что «перенос отчества женщины в следующую строку показывает двойственное отношение к ней героя». Молодая, отдающаяся наяву «Наталья» оказывается вдруг солидной «Натальей Федоровной», имеемой к тому же «во сне». Не об этом ли стихе думал Айзенберг, писавший, что у Бродского «концы фразы, перенесенные в новую строку, читаются как раздраженный комментарий в скобках»? «Сексуально раздраженный комментарий», – добавим мы.
 

8. Почти всем поэтам, наследовавшим Бродскому, приходится обходиться с переносами очень осторожно. И поэтому фирменный прием нобелиата во многом теряет свою метафизическую функцию, становясь всего лишь изящным украшением или эффектной подсветкой. Вот, например, последняя строфа из стихотворения Л. Лосева: «И будет он срок в болоте мотать,/ и песню мычать про старуху-мать,/ мокредь разводя по лицу,/ и охраны взвод будет – ать-два-ать-/ -два! – маршировать на плацу». Удивительный анжамбеман «ать-два-ать-/ -два!», разумеется, обусловлен чисто изобразительными требованиями. Край строки воочию являет нам край плаца, до которого доходит «ать-два-ать-» взвод охраны, чтобы затем повернуть «-два!» назад. Читатель непосредственно видит мерную маршировку военных. Конечно, еще лучше было бы записать этот момент бустрофедоном, но он как-то не принят в русской традиции. (К слову, «детские» стихи А. Барто: «Идет бычок, качается,/ Вздыхает на ходу:/ – Ох, доска [строка!] кончается», – именно о бустрофедоне, «бычьей походке», писаны.)


9. С Лосевым, однако, не все так просто. Нельзя не заметить, что его анжамбеман в цитированном стихе совершенно произволен. Ничто ведь не мешало поэту укоротить взвод до «ать-два-ать» и не ломать комедию заодно со строкой. Теперь же и стих с перенесенным на него кончиком «-два!» начинает звучать как-то неуклюже, его ритм безнадежно ломается. Но не в этом ли и состоит основное послание автора? Старый филолог, Лосев берет инструмент по имени «анжамбеман» в его чистом, дистиллированном виде – придумывая перенос на ровном месте, без всякого принуждения со стороны синтаксиса – и начинает пристально его разглядывать. Положительным эффектом от созданного приема оказывается уже описанная выше иконика поворачивающего взвода, отрицательным – донельзя скомканная строка «-два! – маршировать по плацу». Однако и эта скомканность оказывается ко двору! Нам наглядно демонстрируется тупая и жестокая сила военного взвода, вопреки всему прущего напролом. Милитарная единица упорно длит себя за предел строки, повинуясь приказу, игнорируя остальное.


10. Переходя к обобщениям, отметим, что деспотическая сила взвода, ломающего все вокруг своей чеканной походкой, высвечена Л. Лосевым не ради самой себя – она лишь иллюстрирует деспотическую силу переноса как такового. И вполне понятно, применительно к чьей поэтике исследует «бродскист» Лосев свойства анжамбемана. Быть может, и вся знаменитая «имперскость» стихов И. Бродского заключается не в густых упоминаниях цезарей и траянов, пилястр и коллонад, тюрем и бомбардировщиков, но в постоянном и тираническом подавлении свободы строки в угоду тяжеловесной сентенции. Анжамбеман – прием имперский по существу. Первый поэт показал нам в действии лишь один взвод; у второго – тысячи таких взводов выстраиваются в дивизии и корпуса. Бродский, действительно, сумел найти идеальную стилистику для описания Империи. Касательно же вещей Лосева – рискну заявить, что они не являются «стихами» в привычном смысле слова, но скорее напоминают литературоведение, продолженное другими средствами. Впрочем, об этом в другой раз.


11. Боюсь, у читателя… – да что у читателя, у самого автора этих строк сложилось тягостное чувство невозможности ухода с околобродской орбиты, пока речь идет об анжамбемане! Но это, конечно же, не так. В качестве альтернативы приведу последние строчки из стихотворения Е. Фанайловой: «Бойся бога, Буратино, в белом туалете,/ На театре траурных теней». Плотные аллитерации на «б» и «т» застят глаз любому читателю, однако с ними явно что-то не так. Дело в том, что мы имеем любопытнейшее несовпадение ряда одинаковых первых букв со строчкой: «б-б-б-б-т/ т-т-т». Такой перенос одной из четырех «т» на другую строку можно условно назвать «анжамбеманом аллитераций». Впрочем, весьма вероятно, что перед нами вовсе не анжамбеман, но преднамеренный изъян в ряду согласных, который язвительная Фанайлова предлагает нам самостоятельно исправить, подобрав вместо слова на «т» похожее по смыслу слово на «б». Вариантов здесь немного: очевидно, вместо «туалета» поэтесса подразумевала «биотуалет»! О модернизации России, таким образом, задумывались задолго до Д. Медведева…


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак