Екатерина Климакова

1 Окт
2012

Кандидат филологических наук. Работаю преподавателем. Родилась ранним летом 1985 г. в г. Новосибирске. Были белёный дом с голубыми ставнями, сирень и большая яблоня. Была бабушка, которая любила танцевать. Потом появились поезда, тайга, горные перевалы и низкие степные звёзды.









Низкие звёзды


Скиф

Здравствуй, скифский воин. Что тебе в них, в этих твоих километрах? Всего-то и радости, что чувствовать себя ветром. Всего-то и радости, что чувствовать себя снегом, чувствовать себя берегом горной реки. У дерева две руки, у человека – четыре копыта.


Отец

Я видел, как становился травой мой отец. Мой отец медленно становился небом. Всю ночь снилась бабушка, улыбалась, просила подарков. И отца хоронили в её день рождения, с нею рядом, она улыбалась с портрета, и мне почему-то казалось, что там, среди солнца и птиц и медовой травы, она танцевала и пела о маленьком сыне.


Тамга[1]

Это тамга знаменщика и трубача Ягыз Чура.

Куда ты зашёл, казак, и какие черти завели тебя в это проклятое место?

Это тамга знаменщика и трубача Ягыз Чура.

У рыжеволосой женщины были глаза цвета кедровой хвои, а сердце – холодное, словно степные звёзды.

Это тамга знаменщика и трубача Ягыз Чура.

У гнедого коня был хозяин, храбрец и сорвиголова, у него был отец, славный воин и знатный мудрец, и одиннадцать братьев, и малышка-сестра, что бросалась на шею и звонко кричала: “Здравствуй, Ягыз Чур! Я знала, что ни одна стрела не сможет догнать тебя!”

Это тамга знаменщика и трубача Ягыз Чура.

Ветер не знает, и скалы не знают, какие богатства украдены были славным кыргызом, только усталый отец двадцать лет носил на груди голову мёртвого сына. Отец позабыл его имя, и братья его позабыли, и с красной скалы с позором скололи живую тамгу. И только малышка-сестра приносила сюда степные цветы и пела, упрямая, пела:

“Это тамга знаменщика и трубача Ягыз Чура”.

Что, казак, ты упёрся взглядом в пустую скалу? Где твой дом, казак, где твой усталый отец? Почему твой гнедой так тревожно храпит у берёзы?

Это тамга знаменщика и трубача Ягыз Чура.

Скачи, брат!


Дорожная

Если слишком много ветра, если слишком много солнца, и штормовка, словно парус, пузырится на ветру, и с вершины перевала тропы вьются прямо в небо – твёрдо знаю, что я умер и что больше не умру.

Я устал от сложных песен, расколол цветную дудку. Только цвет травы сожженной, только цвет сухого мха, да небесные медведи в облаках, набитых снегом, очень добрые медведи, недоступные пока.

Храбрый бурундук и хваткий сторожит мою палатку, очень хочет слопать гречку, слопать всё и слопать всех. И тайга стальным рассветом пришивать к душе заплатку станет холодно и больно. Mea culpa – “грешен”. Всех…

Всех забыл, покинул, продал. Надо ж быть таким уродом… Бурундук сидит напротив, гречку лопает мою. Я сижу, роняю слёзы, жду осеннего мороза, жду, когда совсем замёрзну или гречку дожую.

Очень много смысла в гречке, если ты у горной речки и совсем один на сотню километров по тайге. И смешно тебе, и страшно, каша кажется бумажной, и кедровый сук напомнит: “Кони ходят буквой “Ге”!”

***

Ходят кони в хороводе, кони где-то ходят, ходят. Ходят, ходят где-то кони, ходят кони стороной. Ходят люди, звери ходят, ходят кедры, травы ходят, все одеты по погоде, вокруг дома и домой. Только я один из дома, невесомый, незнакомый. Только бурундук и может поздороваться со мной.

Слышишь, мама, я бессмертен!

Верьте мне или не верьте…

Я бессмертней скал и кедров!


Только, что ни говори…

Мама смотрит на рябину, а на ней сидят и стынут так похожие на сына снегири…


Бусики

Кюч-Кюль-тутук лежит близ посёлка Означенное недалеко от города Саяногорска. Учин Кюлюг – в Туве на территории города Турана. Кюмюль-огя – в Ксжээлиг-Хову на правом берегу реки Эжим. Открой свод археологических памятников, изданный РАН, – будут тебе твои говорящие тюрки, будут тебе твои золотые степи, будут тебе твои ветряные кони. Нечего глотку драть, тут не будет хороших стихов. Тщетно пытаешься ты воскресить дикого зверя. Лепишь кривыми руками из глины условную лошадь. “Здравствуй, лошадка! Смотрите – лошадка!” – кричишь, а Кюч-Кюль-тутук и Учин Кюлюг, и Кюмюль-огя от досады шевелятся в чёрных осевших курганах.

Низкие звёзды – дешёвое серебро. Бросовая цена: протяни руку – и они твои. Низкие звёзды, великие скифы из сувенирной лавки. Подвески на девичьи шеи, брелочки для чьих-то ключей: олени, грифоны, пантеры… Низкие звёзды – как игрушечные солдатики Made in China, где пластмассовые немцы – с монголоидными лицами, как памятники Ленину в национальных республиках Советского Союза, как коптские образа Пресвятых Богородиц, похожих на египетских фараонов.

Но водят и водят туристов по древним могилам.

Но любит малышка свои дешёвые бусики.

И молодой Кюч-Кюль-тутук недалеко от города Саяногорска будет живым.

И Учин Кюлюг на территории города Турана будет живым.

И престарелый Кюмюль-огя с берега реки Эжим будет махать рукой современной маленькой девочке.

***

Низкие звёзды, низкие ветры, жёлтые степи – подаренные отцом первые в жизни бусики.



Девичье

Максиму

Там, где горы стоят всегда, как ночные монастыри,
На коленях твоих сидеть, гладить волосы до зари,
То тебя ласкать, то кота, то смотреть на огонь костра.
Не спеши меня дальше звать, не спеши, я ещё не та,
Я тебе ещё не жена, и ты мне не навеки мил,
И к коням своим, и к ветрам что-нибудь ещё подари.
Принеси две горсти воды, принеси две горсти пшена,
Посади меня у окна, чтоб ждала тебя дотемна.
Если ты не из тех, кто дом строит бережно из камней,
Мы не станем строить его, на лугу мы зачнём детей.
И когда они босиком за конём твоим побегут…
Бог с тобой.
Ты возьми меня на охоту зимой в тайгу!
Научи стрелять в кабана, жарить мясо и “Мурку” петь,
Научи не бояться дня, когда выйдет ко мне медведь…
Ты смеёшься, усталый скиф… Полчаса и придёт заря.
Проводи меня до ворот золотого монастыря.


Прощание

Песни времён распада Хазарского каганата учёным девицам завещаны стариками. Кони времён распада Хазарского каганата брали хлеб с ладоней учёных девиц. И ходили девицы, устилая цветами курганы, и тряпичные книги плели из тряпичных страниц.

От гранитных менгиров рождались гранитные дети. По гранитному небу летали гранитные птицы. По гранитным лесам хоронились гранитные звери. На гранитных стенах оставались гранитные песни.

Я пойду, молодая, пойду по забытой дороге,
Будет ласковый месяц мне греть не согретые плечи,
Будут ветры степей целовать мои тёплые губы,
И холодные волны реки – моё тёплое лоно.
Я на каждой скале напишу свою сказку о муже,
И у каждой скалы я поплачу о маленьком сыне.
И безумные умные люди эпохи заката
Промолчат и кивнут головой над бессмысленной песней.



[1] Тамга – родовой фамильный знак у ряда кочевых народов Евразии.


 

2 Комментариев to “Екатерина Климакова”
  1. Михаил Н.:

    «Через нашу местность бухарские купцы проезжали на Казань. Летние дни разморят, от травяного духа человек пьян; кругом птички паруются. Купец в телегу положит под себя всего мягкого, его истома и пронимает.

    Тут озорные девки разведут руками заросли и покажутся голые. Недалеко от дороги у них и шалаш, и квас для веселого ожидания. Заслышат телегу и бегут крадком наперехватки. На самый стыд лопушок навешен. Купца и подкинет. «Ай-ай, какой хороший! Скорей иди, барышня!» А она: «Брось шаль!» Посверкает телом, повертится умеючи – и скрылась. Так же и другая, и третья…

    Купец уж клянет себя, что не кинул: давай в голос звать. А они опять на виду: груди торчком, коленки играют. «Брось платок! Брось сарафан!» Он и кинет. Горит человек – что поделать? На одной вещи не остановится. А они подхватывают – и пропали. А он все надеется улестить… Вот так повыманят приданое.»

    (http://lib.ru/NEWPROZA/GERGENREDER/chud.txt)

  2. даже красивее тишины

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак