О различии страха и ужаса

30 Июн
2012

Авторская колонка Михаила Немцева

Владимир Бибихин говорил в одной из лекций, повторяя мысль Хайдеггера: важно (может быть, важнее всего) отличать страх от ужаса. Или проводить различие между страхом и ужасом. Не вникая в тонкости своеобразных семантик того и другого, сразу можно увидеть различие, лежащее на поверхности: страх — психологическое явление, ужас — не психологическое. Страшно заплывать далеко в море, ставить на кон всё, или же есть испорченную и уже подгнившую пищу. В той или иной мере страх свойственен каждому человеку, но конкретные страхи один от другого разнствуют; я боюсь высоты, но сравнительно спокойно выступаю перед даже большой аудиторией, а кто-то «терзаем» невероятными непересказываемыми фобиями…

С собственным страхом можно играть. Классический пример: дети любят «бояться»; взрослые тоже любят, потому растут бюджеты странных разных пугалок. Медиа кормятся от бесконечных криминальных новостей о том, что и в вашем подъезде может быть… о том, что завтра и вы, ох, представьте это себе только… Страху можно учиться, с ним можно просто вместе жить (как понемногу учатся жить с чудовищными паническими голосами внутри те, кто их слышат). Тем более с чужим страхом играть — это же чистое удовольствие. Опытные пранкеры знают, как нащупать в «другом» нежное и боязливое и за него дёрнуть; может быть где-то и как-то кто-то кому-то передаёт это умение, вот уж на что страшная должна быть педагогика; эти методики, впрочем, можно извлечь из некоторых фильмов (таких как «Забавные игры» Михаэля Ханеке).

Ужас современному человеку знаком гораздо меньше. Во-первых, то, что мы обычно называем «ужасом» (у некоторых уникальных местоявлений ужаса есть имена: Голодомор, Хиросима, Колыма, Чернобыль), для нас это просто страхи. Тут работает известный по пост-холокостовским дискуссиям парадокс (если хотите — противоречие) свидетеля: «это» – было чем-то таким, о чём невозможно знать — можно только знать о том, что это – было; формальное знание бессодержательно; знать о том, как это было могут только те, кто был там – но они не могут свидетельствовать, а те, кто знает это «до конца», они оттуда не вернулись («остались там до конца»). Мы об этом ужасе знаем исключительно понаслышке, так что для нас это всего лишь страх. Вообразишь себя там, сразу же…

Также у религиозных философов и писателей мы обнаруживаем подробнейшие описания ужаса – например, у Керкегора (объятый ужасом Авраам восходит на гору Мориа принести в жертву первенца), но в сущности, это – литература. Так про концлагерь или, ну, бактериологическую войну, можно написать ужасающее… Не различая страх и ужас, мы даже в редких (к счастью, к счастью, к счастью редких!) встречах с ужасом не различаем его за накатывающим на нас страхом, тем более что — зачем? Если тот же Бибихин писал о необходимости опыта выживания лицом-к-лицу с ужасными вещами, то ведь он же и писал: такой опыт для человека, как мы его знаем, невозможен. Либо оно запросто убьет либо трансформирует во что-то иное, пусть и не пост-человеческое. Но, тем не менее, философия 20 века учила: не зная ужаса, всё же необходимо знать об ужасе. Пусть хотя бы об идее ужаса. Мыслить идею ужаса. Поскольку тогда ужас мыслится как точка отсчёта, онтологическая исходная. Пошлостью было бы утверждать, как некоторые утверждают, что современная мысль не может игнорировать: неисчислимые множества людей пребывают в ужасе и умирают от невыносимого; они бессловесны, эти люди [см. Джорджио Агамбен], но мы-то должны… В политической мысли – должны. В метафизике, возможно, нет, не должны. Может быть, для метафизики вообще не важен человеческий опыт, может быть, он сдерживает взгляд и слух. Верить ли Гуссерлю с его опытами метафизики «после уничтожения всякого сознания»? Тут что-то важное раскрывается именно через размышление об ужасе; пожалуй, надо узнать в нём этакий европейский философский коан.

Ужас, по-видимому, абсолютно одинаков для всех людей и возможно – для всех «разумных существ». Это не переживание, а состояние. Страх субъектен, объектен, интерсубъектен – он случается с человеком; а ужас начинается там, где человека уже нет. Собственно, это и есть ужас: не быть.   Не «исчезнуть», «погибнуть», «перестать существовать», это страшные переживания – а именно не быть, оказаться там, где тебя нет и никогда не было. Тут надо быть осторожным с собственным стремлением наперёд «представить себе». Как выглядят обстоятельства моей повседневной жизни, в которых меня нет – я представить себе не могу. Но это досужая фантазия литератора. А вот что такое есть мир, в котором нет никого из нас и уже/ещё нет субъективности? Вещи и только вещи расположенные сами по себе. Мир без субъективности чудовищен – или, по-другому, ужасен.

Если это так, то к ужасу можно – оказывается – привыкнуть. «Обжить катастрофу». Это как если ты настолько давно умер, что уже и забыл это.   Интересно,   как «там» с физиологией.

Ужас, может быть, можно пройти насквозь,   вроде бы были те, кто это делал. Некоторые эзотерики… И что там? – вот три соображения. Во-первых, думается, что «там» обнаруживается «бытие». Как сказано – имеются там вещи, сами по себе, доступные наблюдению, но уже никакие. Бесчеловечные вещи. Мир таких вещей. Их неведомое присутствие. Вообще, «там», за ужасом – просто и только присутствие. То, что остаётся делать «там» человеку, указывает второй и непафосный смысл слова «свидетель». Таковым называется не только тот, кто несёт некоторое свидетельство, но и просто – тот, кто там был, даже если он не видел, а лишь мог видеть нечто, о чём требуется свидетельство. «Только свидетель» [это у Имре Кертеша, да?] Может мы даже и не узнаем никогда об этом свидетеле… У нас такого чистого свидетельского опыта присутствия опыта нет. Мы же слишком живые (и боимся всегда чего-нибудь). Да, действительно тема для медитации. Увидеть свою комнату без себя самого и т.д. Не из такой ли медитации, кстати, вынужден был Беркли некогда «вытянуть» своё парадоксальное представление о Боге как том, кто смотрит на вещи, на которые не смотрит никто? Это было ему психологически легче вынести, чем вещи не воспринимаемые никем. Может быть, Беркли буквально «легко отделался».

В-третьих, такой опыт позволяет освоить, изучить и присвоить свою собственную смерть. Как живут те, кто, выходя из дома, всегда готов в него не вернуться. Всегда готов в него не вернуться…   Пусть даже это исчезающая (фронтирная?) порода человеческих существ. Те, кто не вытесняют собственную смерть из мира, как бы бесконечно её фантазматически отменяя, а делают нечто невероятное: зная самих себя как вещь из ряда вещей, знают свою вещную конечность и потому уже бесстрашны. Как бесстрашно мыслит вещь, готовая уже к самой себе! Но ужасно даже прикоснуться к ней: вдруг что-нибудь случится даже с этой рукой?


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак