Антип Рыбацкий. Доброе утро, я еду домой

1 Июн
2012

Под этим псевдонимом скрывается малоизвестный украинский писатель Анастас Березяка (или наоборот). Как личность сформировался где-то под Ригой, там же недополучил высшее историческое образование, но научился в совершенстве ловить рыбу и спасать утопающих. Посредством этих нехитрых занятий понял о жизни всё и первым делом решил поделиться своими мемуарами с журналом «Трамвай», так как его бабушка и дедушка (от которых Антип-таки ушёл) познакомились в трамвае, прожили вместе 15 лет, в трамвае же и расстались.

 

 

 

 

Доброе утро, я еду домой

*

Поезд

Фраза, вынесенная в заглавие, вспыхнула в голове Гаврюшина в тот момент, когда он закинул колено на верхнюю полку плацкартного поезда с переменным номером, курсирующего между двумя городами, названия которых идеально подходили бы для игры в города, если бы второй из них не потерял дефис и последнюю букву в процессе переименования, призванном топонимически подчеркнуть независимость республики от союза, двадцать лет назад ставшего идеальной родиной Гаврюшина, зависшего между верхней и нижней полкой в шесть часов тридцать пять минут утра, и выведенного из оцепенения другой, гораздо более короткой и действенной фразой, означающей начало следующего предложения:

– Слезай, бля.

Предложение поступило снизу, от лысого субъекта, с татуированным вертикальной стрелкой плечом.

– Или залезай, бля.

Субъект смотрел в окно, меланхолически сдирая шкурку с волосатого персика.

Гаврюшин закинул второе колено, подтянулся, и занял горизонтальное положение. В нём думалось гораздо удобнее.

– Интересно, а как оно связано? – больше всего в жизни Гаврюшин любил причинно-следственные связи. Даже больше, чем бессмертие. Когда он пересекал на резиновой лодке Бискайский залив, то думал о кармической связи с каждой каплей дождя; когда ехал на метро от станции Перово до площади Ильича, размышлял о том, как сберечь копчик до конца света; а когда летал большими кругами с товарищем энтузиастом из авиамоторного кружка над кукурузным полем, ему казалось, что он видит колесо сансары.

­Не любил Гаврюшин только себя и людей, которые себя не любили. Гаврюшин очень расстраивался от этого, но ничего не мог с собою поделать. А не любил он себя, потому что не мог найти. Если бы Гаврюшин нащупал то, что собственно Гаврюшиным и является, то наверняка бы полюбил.

Возможно, Гаврюшина не было вообще, но это не помешало ему перевернуться на правый бок и вернуться к размышлениям о причинно-следственных связях, а точнее – перейти к действиям.

Гаврюшин выбрал из набора цифр, всегда крутившихся в его подсознании, несколько наиболее округлых и привлекательных, и представил, что можно с ними сделать. Не успело в его сознании погаснуть сообщение о том, что сообщение доставлено, как снизу раздался голос:

– В прошлой жизни я был

Гаврюшин, свесившись, посмотрел вниз. Субъект с персиком разглядывал окно.

– Спасибо, – Гаврюшин сказал.

– Не за что, – субъект ответил, не меняя положения затылка.

– Как не за что?

– А за что?

– Ему виднее.

– Ему и решать. А я не вижу за что.

– Жаль.

– Не жаль. Звони, если что.

Поезд тронулся и стал похож на сумасшествие.

Всё, включая стены и потолок, движется, а Гаврюшин остаётся на месте, как же так? К тому же Гаврюшин не мог понять: движется поезд внутри или снаружи?

За окном отстучал своё товарный состав и Гаврюшин устал от себя, неподвижно остающегося на месте, – ему казалось, что он чувствует тяжесть сумок, находящихся в нише над полкой, служившей в данное время Гаврюшину потолком, нависающим на расстоянии локтя над его головой этакой чудовищной антресолью, хранящей столь жизненно-важные вещи, что легче было расстаться с жизнью, чем с ними.

Единственным выходом из этого довлеющего душного пространства было движение вовне – из Гаврюшина.

***

Пустыня

Валентин Половецкий, сменивший собой Гаврюшина, пробирался через пустыню постмодернизма.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак