Текстурдизм

31 Янв
2012

Автор: София Асташова

Николай Байтов. Думай, что говоришь

В аннотации к изданию, напротив портрета автора, говорится, что рассказы Николая Байтова совершенно неизвестны читателю. Возможно, так оно и есть. Возможно, кому-то Байтов больше известен как поэт. Однако в 2011 году он удостаивается премии Андрея Белого в номинации «лучшая проза». Премия присуждена за книгу «Думай, что говоришь», подзаголовок — 41 рассказ. Книга совсем небольшая, а рассказов много и могло быть еще больше. Но это число открывает нам то, что должно оставаться скрытым — в нем отражается автор в самом жалком состоянии – в любовном, интимном отношении к своему труду.

Байтов как писатель вполне заслуживает того, чтобы посвятить ему отдельную статью. Даже один его рассказ этого заслуживает, но не 41. Невозможно отделаться от чувства нарочитости, вымученности этого числа. А сами тексты не соотносятся с выбранным для них жанром рассказа.

На данный момент рассказ является самым популярным литературным жанром. И популярность распространяется в первую очередь среди авторов, а не читателей. Хотя здесь сложно сказать, кто под кого подстраивается, но очевидно, что это связано с темпом современной жизни. Читатель предпочитает малую форму крупной, чтобы быстро прочитать и быстро составить свое мнение, чтобы успеть не отстать от информационного потока. В сознании современного читателя идеальная книга – это книга, которую можно прочитать за один день, или же книга, которую можно читать не полностью без ущерба для понимания, например, сборник рассказов. Сколько рассказов из 41 нужно прочитать, чтобы сделать вывод и вынести что-то полезное для себя? Немного.

Современный рассказ – это рассказ, каким его сделали Андрей Рубанов («Тоже Родина»), Павел Пепперштейн («Военные рассказы»), Михаил Елизаров («Кубики») и далее по списку. Рассказ, который просто рассказ, без перегрузки глубинным смыслом, который Байтов вложил в свой каждый из 41. Это рассказ, который всплывает на поверхность обнаженным или обнажается перед читателем. Рассказ Байтова ушел в глубокое подполье, а за ним следом вся интеллектуальная литература. И, как в числе 41 чувствовалась любовность, так в самих рассказах — обиженность и плач русского интеллигента, зарывшегося с головой в землю. И не просто интеллигента, а интеллигента-интеллектуала, который, разрывается между точными науками и языком, а в итоге решает, что можно не разрываться, а на равных правах использовать обе стихии.

Ни один рассказ (из 41) не обходится без вовлечения знаний о языке. Язык существует на разных уровнях: первый уровень — это то, каким образом он введен в сюжет: как словарь исчезающего языка, как немыслимое говорящее изобретение (предположительно принадлежит Энди Уорхолу), как блаженный, повторяющий за каждым последнее произнесенное им слово, или как сделанные изо льда по особой технологии буквы. На другом уровне язык реализуется через игру — это загадки, которые автор предлагает читателю разгадать, например, найти соответствия между буквенными и цифровыми комбинациями, восстановить текст по отдельным словам, перевести с несуществующего языка и т.д. Удивляясь тому, что в каждом рассказе наличествует «упоминание» о языке, читатель пропускает пассажи из математических терминов. Байтов соединяет то, чем он владеет и то, что хочет себе присвоить, прикрываясь текстом, т.е. текстом, который сам принимает информацию, сам преобразовывает ее и сам себя читает.

Во всей книге содержатся два знаковых рассказа, где Байтов отбрасывает практические загадки и напрямую излагает свою позицию относительно текста. В них автор претендует на диалог с читателем, но, как это часто происходит с умными людьми, собеседник становится для него неважен и из диалога выходит только кривляние перед зеркалом. Перед зеркалом автор может позволить себе слабость, когда любая случайная мысль становится для него ценной, как и неупорядоченность этих мыслей. Может, это и есть «творящая воля и пустота», из взаимодействия которых только и рождается текст.

Да, это рассуждение спекулятивно, я понимаю. Зато оно традиционно и никого не может провоцировать на полемическую атаку. Разве что лениво-снисходительной усмешкой на него ответят: ведь этой метафоре — «мир – текст» — уже неизвестно сколько тысяч лет, и всеми новозаветными культурами она тысячи же раз повторена и осмотрена со всех возможных сторон. Вот поэтому я так уверенно здесь и действую, без вопросов. Чувствую, однако, что это продлится недолго и край испытанного обсыпается где-то буквально здесь же, на следующем шаге.
Например, вот что. — Если мы теперь спросим: «к кому обращен этот тотальный текст?» или «кто может или должен его прочитать?» — то нам придётся обдумать некоторые вспомогательные (а на самом деле «основополагательные») предметы. Например: всякий ли текст несёт в себе сообщение, т.е. обязательна ли для него коммуникативная функция? — Может быть, это лишь частный и весьма узкий случай функционирования текста, а вообще пишется он вовсе не для того, чтобы кто-то его прочитал? — Если бы нас, читателей, не было, или мы бы были гораздо глупее, или занимались бы не чтением, а допустим, только любовью, — перестал ли бы в этом случае физический мир быть текстом? —
Нет. Похоже, мы здесь вообще ни при чем. Уже сказано и принято за аксиому, что текст рождается из взаимодействия только двух: творящей воли и пустоты. И кроме текста ничего не может возникнуть в результате такого взаимодействия. Не может творческая воля из одной и той же пустоты создать здесь текст, а там какого-нибудь его адресата.
Именно здесь, наверное, и нащупывается разгадка, почему мне так неприятен физический мир. Я то и дело ловлю себя на мысли, что Бог для Своих знаков мог взять материал получше. Ведь из пустоты можно взять что угодно. Почему бы не придать этим буквам какую-нибудь форму посимпатичней? — Нет, Он этого не сделал. Все как-то неуютно, грубо, уныло. Не связана ли эта моя эмоция с тем, что я сам сделан из того же материала и тем же способом? Я тоже есть знак, и сам читаю, и меня читают другие. Трудно понять. Только что как будто говорилось, что текст не обязательно должен быть прочитан, и вообще он как бы не для того. Быть может. А для чего? —

(«Детская смертность»)


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак