Трамвай: литература, литературный быт

29 Дек
2011

Заметки о некоторых “трамвайных” мотивах

Автор: Марина Бологова

Каждому читателю памятны трагическая фантасмагория “Заблудившегося трамвая” Н. Гумилева, с отрубленной головой и путешествием в прошлое, “я трамвайная вишенка страшной поры” О. Мандельштама, безумие, царящее в трамваях у И. Ильфа и Е. Петрова, М. Булгакова, etc.

В трамваях происходят встречи с различными чудовищами и явлениями инфернального мира. Кот лезет в трамвай и честно пытается за себя заплатить, вызывая злобу кондукторши, из чего делает он вывод, что “хуже этой работы [кондуктора] нет ничего на свете” (“Мастер и Маргарита”, гл. 4, 23). Дьявол, вочеловечившись, признается:

“Скажу правду, Мне было грустно уезжать, но вскоре другие впечатления охватили и рассеяли Меня: начинался Рим. Через какой-то пролом в толстой стене мы въехали на освещенные людные улицы, и первое, что Я увидел в Вечном городе, был вагон трамвая, со скрипом и стоном пролезавший в ту же стену. Топпи, уже знакомый с Римом, блаженно внюхивался в каждую темную громаду церкви и своим длинным пальцем показывал Мне остатки старого Рима, влипшие в огромные и гладкие стены новых домов: как будто настоящие бомбардировали снарядами прошлого и они застряли в кирпиче”[1].

Трамвай маркирует соседство параллельной реальности.

“Они сидели после кинематографа в угловом кафе; у себя наверху Александр Александрович работал над срочным чертежом. В кафе было почти пусто, они заняли столик в самом далеком углу; и, смешиваясь с трамвайным звоном, до них доходила музыка – скрипка и рояль. Андрэ была очень чувствительна к музыке, она иногда почти заболевала от назойливого мотива…” Александр Александрович – восставший из мертвых (тяжелое ранение в гражданскую войну) художник. “Андрэ разделяла – одна только Андрэ – с Александром Александровичем его неправдоподобное существование, похожее на фантастический роман. Он излагал ей свои идеи, идущие так далеко от обычных предметов разговора, говорил беспорядочно и сбиваясь о музыке линий, о библии, о русских поэтах, которых он не знала…” “Он жил в ином воздухе – особенного, хрупкого искусства, где сплетались в неправдоподобных соединениях законы физики или химии с отдельными строчками стихов или полузабытыми музыкальными мелодиями…”[2]. (Г. Газданов “История одного путешествия” (1934-1935, 1938))

Трамвай меняет природу времени и накладывает друг на друга различные временные срезы. Д. Кедрин развивает тему М. Голодного в стихотворении “Остановка у Арбата” (1939)[3].

Я стоял у поворота
Рельс, бегущих от Арбата,
Из трамвая глянул кто-то
Красногубый и чубатый.
Как лицо его похоже
На мое – сухое ныне!..
Только чуточку моложе,
Веселее и невинней.
А трамвай – как сдунет ветром,
Он качнулся, уплывая.
Профиль юности бессмертной
Промелькнул в окне трамвая.

Минут годы. Подойдет он –
Мой двойник – к углу Арбата.
Из трамвая глянет кто-то
Красногубый и чубатый,
Как и он, в костюме синем,
С полевою сумкой тоже,
Только чуточку невинней,
Веселее и моложе.
А трамвай – как сдунет ветром,
Он промчится, завывая…
Профиль юности бессмертной
Промелькнет в окне трамвая.

На висках у нас, как искры,
Блещут первые сединки,
Старость нам готовит выстрел
На последнем поединке.
Даже маленькие дети
Станут седы и горбаты,
Но останется на свете
Остановка у Арбата,
Где, ни разу не померкнув,
Непрестанно оживая,
Профиль юности бессмертной
Промелькнет в окне трамвая![4]

Даже если путешествие в прошлое совершается на другом виде транспорта, трамвай как маркер появляется непременно (Д. Самойлов “Выезд” (1966))[5].

Помню – папа еще молодой.
Помню выезд, какие-то сборы.
И извозчик – лихой, завитой.
Конь, пролетка, и кнут, и рессоры.

А в Москве – допотопный трамвай,
Где прицепом старинная конка.
А над Екатерининским – грай.
Все впечаталось в память ребенка.

Помню – мама еще молода,
Улыбается нашим соседям.
И куда-то мы едем. Куда?
Ах, куда-то, зачем-то мы едем! <···>

Папа молод и мать молода.
Конь горяч. И пролетка крылата.
И мы едем, незнамо куда, -
Все мы едем и едем куда-то.

У Гумилева:

Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.

У Саши Черного в стихотворении “Бегство” (1909)[6] трамвай спасает персонажа от видений столицы времен Ивана Грозного. Трамвайные звонки звенят в видениях утраченного мира (“Невский” (1922) из раздела “Русская Помпея” книги стихов “Жажда”[7]).

Смерть под трамваем и в трамвае обычна, но неестественна и связана опять же с вмешательством потусторонних сил и психическими расстройствами. Трамваем, как и предсказал дьявол, отрезало голову Берлиозу. В трамвае задохнулся доктор Живаго (Кн. 2, ч. 15, 12), предварительно увидев необычную старуху (встречался с ней во время революции – она получила визу на выезд из СССР).

“Ю.А. не повезло. Он попал в неисправный вагон, на который все время сыпались несчастия. То застрявшая колесами в желобах рельсов телега задерживала его, преграждая ему дорогу. То под полом вагона или на его крыше портилась изоляция, происходило короткое замыкание, и с треском что-то перегорало. […] Злополучный вагон преграждал движение по всей линии. Улицу запружали уже остановленные им трамваи и новые, прибывающие и постепенно накапливающиеся. Их хвост достигал уже Манежа и растягивался дальше. Пассажиры из задних вагонов переходили в передний, по неисправности которого все это происходило, думая этим переходом что-то выгадать. В это жаркое утро в набитом битком трамвае было тесно и душно. Над толпой перебегающих по мостовой пассажиров от Никитских ворот ползла, все выше к небу подымавшаяся, черно-лиловая туча. Надвигалась гроза.

Ю.А. сидел на левой одиночной лавке вагона, совершенно притиснутый к окну. <…> Волей-неволей, с притупленным вниманием думающего о другом человека, он глазел на идущих и едущих по этой стороне и никого не пропускал.

Старая седая дама в шляпе из светлой соломки с полотняными ромашками и васильками, и сиреневом, туго стягивавшем ее, старомодном платье, отдуваясь и обмахиваясь плоским свертком, который она несла в руке, плелась по этой стороне. Она затянута была в корсет, изнемогала от жары и, обливаясь потом, утирала кружевным платочком мокрые брови и губы.

Ее путь лежал параллельно маршруту трамвая. Ю.А. уже несколько раз терял ее из виду, когда починенный трамвай трогался с места и обгонял ее. И она несколько раз возвращалась в поле его зрения, когда новая поломка останавливала трамвай и дама нагоняла его. […]

Он подумал о нескольких развивающихся рядом существованиях, движущихся с разной скоростью одно возле другого, и о том, когда чья-нибудь судьба обгоняет в жизни судьбу другого, и кто кого переживает. Нечто вроде принципа относительности на житейском ристалище представилось ему, но, окончательно запутавшись, он бросил и эти сближения”.

Почувствовав дурноту, он пытается выбраться из трамвая, “вызывая новую ругань, пинки и озлобление. Не обращая внимания на окрики, он прорвался сквозь толчею, ступил со ступеньки стоящего трамвая на мостовую, сделал шаг, другой, третий, рухнул на камни и больше не вставал. Поднялся шум, говор, споры, советы. <…> К кучке вокруг тела подходили с тротуаров, одни успокаиваемые, другие разочаровываемые тем, что это не задавленный и что его смерть не имеет никакого отношения к вагону. Толпа росла. Подошла к группе и дама в лиловом, постояла, посмотрела на мертвого, послушала разговоры и пошла дальше. Она была иностранка, но поняла, что одни советуют внести тело в трамвай и везти дальше в больницу, а другие говорят, что надо кликнуть милицию. Она пошла дальше, не дождавшись, к какому придут решению”.

Сплошные травмы связаны с трамваем у Л. Леонова в “Воре”.

Заварихин выманивает у Тани деньги: “Веришь ли, с утра высуня язык мотаюсь по городу, никто в долг не верит, обеспеченья нет…<…> А вдруг, дескать, сдохнет Заварихин, сбежит, под трамвай попадет? Плохи твои дела, Россия, пропал умный делец…”[8]. “Только вот… чего в руки не возьму, во всем сомневаться начинаю, и тогда уж роздыху мне нет. Бывает, бежишь за трамваем иной раз на остатке дыханья, вроде и рукой схватился, а никак не дается на подножку вскочить”[9], – откровенничает Векшин. Когда Векшин убегал из ювелирного магазина, ему ранили палец: “Не пугайтесь обе, это мне дверью в трамвае защемили… до свадьбы заживет! – жалко пошутил Векшин, напряженно слушая улицу в открытом окне”[10]. О безнадежных попытках положить чахоточную в больницу: “Кабы еще на улице подобрали, из-под трамвая вынули, тогда другое дело. Убирай куда знаешь, чтоб загромождающий беспорядок не получился!”[11] “И хотя до общей свалки с кровопролитием было еще далеко, сидевшая невдалеке по случаю получки компания из трамвайного парка стала заблаговременно пробираться поближе к выходу”.

В “Бамбочаде” К. Вагинова герой видит в трамвае существо.

Против него сидел большеголовый, с редкими волосами, толстоносый, с огромными ноздрями и величайшим ртом человек. Шляпа на нем была черная фетровая с порыжевшей лентой. Воротничок отложной, крахмальный; пальто пожелтевшее, с зеленоватым меховым воротничком. Василий Васильевич прыснул, увидев такую смешную фигуру. Из вежливости отвернулся и стал глядеть в окно. “Несомненно, это гробовщик!””[12].

Поскольку герой “великолепный рассказчик”, он вспоминает целую серию историй про гробовщиков, которые расскажет гостям, а спустя несколько дней он умирает на улице.

“…в полосу света попадает Василий Васильевич и падает. Вокруг собирается толпа, под аккомпанемент трамвайных звонков – шутки и смешки и остроты над мнимопьяным <…> Вскрытие. Мертвецкая. Колесница. Верная галерка позади. Бедный Василий Васильевич! Знакомые и галерка расходятся, разъезжаются на трамваях”[13].

У В. Набокова в “Даре” (гл. 1) “трамвай летел” и нес троих самоубийц к назначенному месту, любя игру слов, повествователь делает замечание об “одинаковости маршрута”, когда Яша уходит, не попрощавшись с друзьями; Оля “все наступала нечаянно на рычажок нежного звоночка в полу (предназначенного каменной ножище вагоновожатого, когда зад вагона становится передом)”.

У Ремизова (“Крестовые сестры” (1910, 1922)):

“А тут как-то бежал отец с лотком через Владимирский от городового, у Пяти углов на повороте попал под трамвай, – раздавило. И об эту же пору Вере от места отказали” (гл. 4). “И вот какая-то старушонка, рваная, сморщенная, слезящаяся вся, уцепилась ему за руку перевести ее через улицу. И хотя была такая маленькая – кости одни, вцепившись костлявыми пальцами и повиснув, как безногая, показалась ему такой тяжестью, едва до рельсов дошел. А когда переступил рельсы, тяжесть старушонки еще увеличилась, и уж как под трамвай не попал он, одному Богу известно: мчавшийся, без умолку звонивший трамвай пролетел так близко, что жарко стало. Бросив старушонку, пустился Маракулин бежать” (гл. 6) – до этого в поезде ему снилось, что ему отрезали голову, после он выбрасывается из окна.

Трамвай возникает и в обратном ассоциативном ряду.

“Неужели вы не понимаете, что эфиромания и все другие уродства наших дней только продукт времени, что мой друг – его жертва, требующая прежде всего личной помощи, такой же, как раздавленный трамваем или упавший с крыши человек?[14]

У Саши Черного несчастный случай: “При мне какой-то мальчишка // На мосту под трамвай угодил. // Сбежались. Я тоже сбежался. // Кричали. Я тоже кричал. // Махал рукой, возмущался // И карточку приставу дал”, – дается в обрамлении рутинных дел (“Культурная работа” (1910)[15]):

Утро. Мутные стекла как бельма,
Самовар на столе замолчал.
Прочел о визитах Вильгельма
И сразу смертельно устал. <···>
Свистал. Рассматривал тупо
Комод, “Остров мертвых”, кровать.
Это было и скучно, и глупо –
И опять начинал я шагать. <···>
Утро… Мутные стекла как бельма…

О нежеланной гостье: “Зачем… Ко мне направляясь, сначала // Она под трамвай не попала?” (“Всероссийское горе (Всем добрым знакомым с отчаянием посвящаю)” (1910)[16]) У В. Ходасевича в пародии на Брюсова: “А я, исцелованный, бледный, // Сидел у тебя на балконе. … Внизу запоздалым напевом // Гудел громыхающий трам… // <…> Потом я ушел. <…> И ты мне кричала с балкона: // “Мне хочется броситься вниз”” (“На седьмом этаже” (1915)[17]). Трамвай часто служит символом унижения для героини. У В. Набокова в “Даре” (гл. 3) о секретарше:

…и бывало, она с гордостью сообщала Зине, что его шофер ее отвез (правда, только до трамвайной остановки)”.

У Л. Леонова для Тани.

“Он осадил лошадь у подбитых бухвостовских ворот. – Эх, забыл совсем… может, домой тебя завезти?

Она заколебалась.

– Да нет, спасибо… ведь мне две остановки всего, и на трамвае доберусь. – И постаралась убедить себя, что так лучше, – чтобы среди соседей не пошли о ней преждевременные слухи, которые, как она по опыту знала, могли завершиться всеобщим, горше насмешки, сочувствием”[18]. “…но от Баташихи до цирка было около часа езды трамваями, и Векшину очевидно хотелось наглядно показать сестре заварихинскую натуру, способную даже в такой день изменить невесте ради коммерции”[19].

Вообще, трамвай связан с процессами текстопорождения и сам воспринимается как матрица для текста: “Литературный трамвай” И. Ильфа и Е. Петрова, ““Трамвай поэзии” заехал к Евтушенко тоже из Слуцкого, из “Тридцатых годов”[20] и т.п.

Кроме того, все эти сюжеты реализовались не только в текстах, но и в жизни их авторов, отражаясь, соответственно, в записных книжках, мемуарах, эссе. Например, у А. Блока в дневнике при окончании драмы “Роза и крест” записано:

“Вечером – “Кабачок смерти” в кинематографе и такая красавица в трамвае, что у меня долго болела голова. Похожа на Изору[21]. (Выделено нами – М.Б.)

У Саши Черного, автора стихотворения “Пуща-водица” (1911) – “заблудившегося трамвая” в светлом и радостном варианте: “Наш трамвай летел, как кот, // Напоенный жидкой лавой. // Голова рвалась вперед, // Грудь назад, а ноги вправо”[22], – в статье “Новейший самоучитель рекламы. Для г. начинающих и “молодых”” (1913) читаем:

“Так как благодаря приложенному к книге портрету автора начнут узнавать в трамваях, в театрах, в парикмахерских и прочих общественных местах, то ему следует для облегчения читателя придумать себе какую-нибудь гениальную внешность. <···> В наши пестромигающие, ярмарочные, орущие дни надо прибегать к более смелым средствам: можно, например, сбрить брови и отрастить волосы в косу, можно носить красные очки, со своим именем на каждом стекле, или сшить из собственных обложек сюртук, а подкладку сделать из своих портретов. Можно вытатуировать на своем теле все заглавия своих рассказов или стихотворений, адрес и фамилию издателя и условия подписки…”[23].

В одном из рассказов (“Друг” (1914)) говорится:

Он не мог отрешиться от странного ощущения: ему казалось все время, что рядом с ним сидит не Петухов, тот самый Петухов, с которым он когда-то играл на гимназическом дворе в чехарду, – а какой-то средний пассажир российского трамвая, самое загадочное и постороннее существо на свете, и, торопясь, раскрывает перед ним свои самодовольные идиотские недра. Резал глаза нелепый большой университетский знак на сером пиджаке, удивляли давно забытые словесные фиоритуры. Мало-помалу становилось скучно”[24]. Навязчивый гость оказывается бездарным поэтом. “Точно средняя овца, кое-как прожевавшая полфунта страниц из Апухтина, Надсона и Лохвицкой, обрела вдруг дар тусклого обесцвеченного плоского слова и заблеяла на одной ноте…”[25].

В стихотворении (“Зеркало” (1908)[26]): “Кто в трамвае, как акула, // Отвратительно зевает? // То зевает друг-читатель // Над скучнейшею газетой”, он же “Кто-то хмурый и безликий? // <…> бык испанский, // Обреченный на закланье”; отвратительный обжора (“Европеец”[27]) возникает изначально “в трамвае, набитом битком // Средь двух гимназисток”.

В “Даре” Федор Константинович “прямо из оранжерейного рая прошлого … пересел в берлинский трамвай” (гл. 2).

“…как всегда, в нем росла смутная, скверная, тяжелая ненависть и к неуклюжей медлительности этого бездарнейшего из всех способов передвижения…, а главное – к ногам, бокам, затылкам туземных пассажиров … почему-то ему сдавалось, что все эти скользящие холодные зрачки, посматривающие на него так, словно он провозил незаконное сокровище …, принадлежат лишь гнусным кумушкам и гнилым торгашам. <…> На второй остановке перед Ф.К. сел сухощавый, в полупальто с лисьим воротником, в зеленой шляпе и потрепанных гетрах, мужчина, – севши, толкнул его коленом да углом толстого, с кожаной хваткой, портфеля – и тем самым обратил его раздражение в какое-то ясное бешенство, так что, взглянув пристально на сидящего, читая его черты, он мгновенно сосредоточил на нем всю свою грешную ненависть (к жалкой, бедной, вымирающей нации) и отчетливо знал, за что ненавидит его: за этот низкий лоб, за эти бледные глаза; за фольмильх и экстраштарк, – подразумевающие законное существование разбавленного и поддельного; за полишенелевый строй движений, – угрозу пальцем детям … символ колеблющейся палки…; за любовь к частоколу, ряду, заурядности;… за дубовый юмор и пипифаксовый смех; за толщину задов у обоего пола…; за отсутствие брезгливости…; за склонность к мелким гадостям, за аккуратность в гадостях, за мерзкий предмет, аккуратно нацепленный на решетку сквера; за чужую живую кошку, насквозь проткнутую в отместку соседу проволокой, к тому же ловко закрученной с конца; за жестокость во всем…; за… Так он нанизывал пункты пристрастного обвинения, глядя на сидящего против него…”

Попутчик оказался русским, а Ф.К. решил прогулять урок, за который мог бы получить деньги ради “вне-житейской заботы”, он забыл обмануть городские пути сообщения, намереваясь сэкономить на трамвайной пересадке, и с остановки попал в мир своего детства.

У Л. Леонова из трамвая вышел в мир, который он поместит в свою книгу, писатель Фирсов.

“Гражданин в клетчатом демисезоне сошел с опустелого трамвая, закурил папиросу и неторопливо огляделся, куда занесли его четырнадцатый номер и беспокойнейшее ремесло на свете… Москва тишала тут, смиренно пригибаясь у двух каменных столбов Семеновской заставы, облитых … зеленой плесенью времен. …постовой милиционер стал проявлять в отношении его положенную бдительность. И верно, было в облике гражданина что-то отвлеченно-бездельное, не менее настораживали и его круглые очки, огромные – как бы затем, чтобы проникать в нечто не подлежащее постороннему рассмотрению,… наводила на опасные мысли расцветка его явно заграничного пальто. Впрочем, щеки незнакомца были должным образом подзапущены, а ботинки давно не чищены…”[28]

Встреча в трамвае резко улучшает жизнь другого героя – брак, повышение по службе и увеличение жилплощади за счет смерти соседа.

“Молча, чтоб не сглазить, Петр Горбидоныч стал замечать с некоторого времени как бы раскаяние судьбы в допущенных к нему несправедливостях. …самое ласкающее впечатление произвела на него одна трамвайная встреча с бывшим сослуживцем. Сам чикилевского склада, человек этот, не упускавший случая задеть сослуживца коготком критики, целых три остановки, хотя давно ему следовало вылезать, расспрашивал Петра Горбидоныча о делах, здоровье, предстоящей женитьбе, в чем нельзя было не видеть благоприятного отголоска из соответственных сфер”[29].

При отсутствии трамваев в разрухе военного коммунизма житель столицы испытывает истинное облегчение.

“Именно в ту пору сам Петербург стал так необыкновенно прекрасен, как не был уже давно, а может быть, и никогда. <…> по улицам перестали ходить трамваи, лишь изредка цокали копыта, либо гудел автомобиль, – и оказалось, что неподвижность более пристала ему, чем движение”[30].

И это поэт, говоривший: “В заботах каждого дня // Живу, – а душа под спудом // Каким-то пламенным чудом // Живет помимо меня.// И часто, спеша к трамваю // Иль над книгой лицо склоня, // Вдруг слышу ропот огня – // И глаза закрываю” (1917)[31]. Поэт, которому “многоочитые трамваи”[32] помогли увидеть “отрубленную, неживую, ночную голову мою” (“Берлинское” (1922)[33]), за которым, после того как “трамвай зашипел и бросил звезду”, “увязался маленький призрак девочки” (“По бульварам” (1918)).

У И. Ильфа эстетика в другом ключе.

“В трамвай вошел человек, вымазанный калом неизвестного мне животного. По этому поводу граждане затеяли мелкий склочный разговор. Одни говорили, что таким каловикам надо ездить в прицепных вагонах, другие вообще жаловались на непорядки в стране, и в частности на бюрократизм. Внезапно стало тихо. Бывает в трамваях такая мертвая минута, когда граждане обдумывают, какую сказать гадость. И тут одуревший совершенно кондуктор заговорил стихами:

Двиньтесь, граждане, вперед,
Станьте между лавочек![34]

Но не сочинив следующих двух строчек, закричал ужасным голосом:

– Получите билеты!

И склочный разговор возобновился с новой силой”[35].

Или случай Ю. Олеши.

“Катаев рассказывает об Олеше, как тот жаловался, что трамваи избегают его. Раз приходят на остановку, а трамвай тут как тут – приближается.

– Ну? – говорит Катаев, посмеиваясь.

Но Олеша загадочно поглядел – трамвай споткнулся в своем движении и внезапно попятился, медленно уползая – - -

… Вижу на той остановке Набокова и Булгакова, Зощенко и Платонова, Багрицкого и Заболоцкого, Вагинова и Шварца, Ильфа и Тынянова, Хармса и Паустовского.

Дети серебряного века, они стоят в страхе и обалдении, провожая назначенный им трамвай, который уходит от них задним ходом. Куда бежать?[36]

Надо полагать, что, став литературной реальностью, трамвай оказался не столько семантическим замещением “Колесницы” (символизирующей стремительное движение государства/мира/человека в вариантах: от победы к победе, к гибели, свободе и спасению, и их сочетаниях), сколько “Заколдованного места”, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Трамвай, подчиняющейся таинственной силе электричества (которой, как известно долгое время пытались оживлять человека – результат – детище Франкенштейна, и которая в неуправляемой форме связана с грозой, т.е. проявлениями божества, а бог-громовержец – глава пантеона: Зевс, Перун), гремящий и рассыпающий цветные искры, закрывает в себе человека и несется по замкнутым рельсам, совершая скрытое насилие над его личностью, волей человека, доверившегося этому существу-пространству. Отсюда и неизбежный протест – желание и страх, чтобы трамвай “заблудился” (ср. в одной из рецензий А. Немзера в “Коммерсанте”: “… дабы поднять настроение у народа, печатает прозу семьдесят шестого года. Про то, как в России пьют и гуляют, блох подковывают и трамваи угоняют. Устраивают цирковые представления и распевают хором стихотворения”[37], в основе, надо полагать, угнанный троллейбус из фильма “Берегись автомобиля”, но показательно, что Деточкин стал героем для русского менталитета как Левша), и вообще пошел куда-нибудь в запредельное[38], чтобы было интересно за счет необычных явлений но и жутко, потому что потусторонность грозит смертью. Кроме того, трамвай все-таки и “лошадь”, но иноразумная, т.е. живое и непредсказуемое существо (у Б. Окуджавы: “трамваи красные сторонятся – как лошади, когда гроза”). Любопытно, что с развитием технических средств передвижения, трамвай, отойдя на периферию, все же не утратил травмирующего воздействия на психику человека. Напротив, мифы, связанные с ним, обрели новую жизнь в газетных очерках, т.е. спустились “вниз” и прочно укоренились в сознании обычных людей, формируя их картину мира. Пример тому – публикация в газете “Аргументы и факты”[39] очерка “Опасный трамвай”, где рассказывается о двух любопытных случаях, произошедших на неделе с новосибирским трамваем. В первом из них трамвай загорелся, и выбраться из него было сложно, во втором перед нами заблудившийся трамвай: самостоятельно пошел по рельсам, когда водитель отлучилась, пассажиры сравнительно долго не могли понять, что происходит. У К. Вагинова в “Гарпагониане” действительно случившаяся трамвайная катастрофа сразу же становится темой душераздирающей фольклорной песни, которая “имела огромный успех и была раскуплена моментально”[40]. Можно вспомнить и рассказы людей, которым случалось гостить в доме у трамвайной линии, например, о том, что с непривычки и со сна трамвай в шестом часу утра воспринимается как провозвестник Апокалипсиса.

Любопытно, что в зарубежном “литературном быту” ничего похожего с трамваем не происходит, он сугубо земное и житейское явление, хотя и с тонкой аурой абсурда. Пример тому эссе Людвига Вацулика (Чехия) “Летний трамвай” (1998)[41].

“Охотнее всего я езжу на семнадцатом номере трамвая, с вагонами модели Е3. У меня бывают с собой газеты, но сама поездка, люди, город интересуют меня больше”, – начинает автор. Капризничает не трамвай, а пассажир. “Меня раздражает, когда трамвая долго нет, а потом он приходит битком набитый: в наказание я поворачиваюсь к нему спиной и жду трамвай получше, который придет вовремя”. “Наблюдаю за происходящим, иногда вмешиваюсь по мелочам. Года четыре назад какой-то очевидный иностранец подошел к сиденью, на котором сидела молодая женщина, и стал поглаживать ее по волосам. “Оставьте ее!” – инстинктивно выкрикнул я и встал между ним и женщиной. Он тут же вышел, и с тех пор никто больше не отваживался на что-нибудь такое в трамвае, когда в нем был я. Иногда войдет человек с собакой, собака ляжет у его ног, вытянет лапы перед собой, глядит спокойно. Когда рядом с ней оказывается какая-нибудь суетливая старушенция, у меня сердце замирает, как бы старуха не наступила ей на лапу”. “Недавно в трамвай  вошла молодая беременная женщина, держа на ладони большую круглую пиццу, села и начала от нее откусывать. В трамвае не едят, но этой женщине беременность была очень к лицу, так что… Потом за моей спиной раздалось мычание: это какой-то мужчина заиграл на саксофоне, играл неважно, то форсировал звук, то пережимал клапаны. Чтобы воодушевить его к совершенствованию, я дал ему двадцать крон, а больше ему никто ничего не дал. Я считаю, что нужно поддержать человека, который, прежде чем начать красть, пытается найти лучшее решение”.

Своеобразно реализуется и мотив изменения времени.

“Под Сталинской лестницей я смотрю, раскачивается ли над ней маятник огромного метронома. Иногда он стоит, потому что закончились деньги, и это производит на меня тягостное впечатление: если механизм, предназначенный отмерять историю человеческими секундами, останавливается, он теряет авторитет и не оправдывает свое существование”.

Но уже в стихотворном (то есть более вольном и “литературном”) переложении текста С.Я. Маршака итальянский трамвай вносит в жизнь иррациональность именно подчеркнутой упорядоченностью реальности. (“Городской трамвай” из книги Дж. Родари “Здравствуйте, дети!” (1952))[42].

Не будит меня на рассвете петух:
Синкопы трамвая тревожат мой слух.

Одеты в спецовки свои темно-синие,
Рабочие первыми едут по линии.

За ними в вагоне второго трамвая
Чиновники едут, газеты читая.

А в третьем трамвае возня, суета:
Ватаги ребят занимают места.

Они повторяют во время движенья
Сложенье, деленье, склоненье, спряженье!

Поистине “детки в клетке”, не свободные от зубрежки даже в дороге, едут отбывать рабочую повинность.

Ради справедливости следует сказать, что с трамваем могут быть связаны и идиллические мотивы, и возникают они как раз тогда, когда персонажи – дети. Трамвай не только убивает, но и рождает. У К. Вагинова в “Гарпагониане”, где трамвай привозит в мир всяких вкусностей в гости к обожающему кулинарию инженеру, напоминает “цветочные экипажи в балете” и о “детском празднике”, герой думает:

“Вот девушка видит сон, ей кажется, что она трамвай, она едет и звенит, ей очень весело, она чувствует, что наполнена людьми. Хороший сон … может быть, она, милая, была беременна и страдала, а вот во сне получила облегчение”[43].

У Д. Самойлова трамвай привозит детей и отцов в сказочно прекрасное место (“Цирк” (1956)[44])

Отцы поднимают младенцев,
Сажают в моторный вагон,
Везут на передних сиденьях
Куда-нибудь в цирк иль в кино.
И дети солидно и важно
В трамвайное смотрят окно.

А в цирке широкие двери,
Арена, огни, галуны
И прыгают люди, как звери,
А звери, как люди, умны.

Там слон понимает по-русски,
Дворняга поет по-людски.
И клоун без всякой закуски
Глотает чужие платки. <···>

А детям не кажется странным
Явление этих чудес.
Они не смеются над пьяным,
Который под купол полез.

Не могут они оторваться
От этой высокой красы.
И только отцы веселятся
В серьезные эти часы.

“Хорошо” (с долей иронии) также в западном трамвае (Саша Черный “Улица в южногерманском городке” (1910)[45]): “Звонки бирюзовых веселых трамваев, // Фланеры-туристы, поток горожан… <…> Прекрасные люди! Ни брани, ни давки” – начало и финал – “Довольно! В трамвай – и к подъему на горы… …О, сила пространства! О, сны облаков!..”, в трамвае, вырвавшемся из города (“Пуща-водица”, “Солнце” (1928)), но столичный трамвай неприятен везде (“Санкт-Петербург” (1910)[46], “В Берлине (2)” (1907)[47]).

Завершая разговор о трамвае, нужно отметить своеобразие его мифологии и сюжетики и принципиальное отличие их от его близкого родственника – поезда. Перемещение на поезде связано с важными событиями в жизни людей и, соответственно, сильнейшими личными переживаниями и проблемами. Поэтому инфернальность обычно уходит на задний план, практически полностью вытесняясь психологией[48] (встречи и разлуки с любимыми всегда волнуют больше смутной мистики) и даже теряя потусторонность, поскольку часто все объясняется внеличной государственной силой. Попутчикам в поезде рассказывают историю своей жизни (или они рассказывают), поэтому они всегда остаются людьми, а в роли слушателей и достаточно безликими. Трамвай же связан с повседневностью, с мелочной суетой будней, из которой бывает потребность выключиться. Трамвайный попутчик возникает на считанные минуты и вызывает сиюминутное любопытство и (или) воспринимается как чужой, лишающий и без того скудного пространства и удобств существования. Поэтому, в силу парадокса, потрясения основ жизни, связанные с поездом, укореняют в человеческой реальности, а плотная ткань повседневности может мгновенно разорваться в трамвае. Трамваи – знак, напоминающий, что повседневность чревата катастрофой. Показательно размышление Юрия Живаго об октябрьской революции

“А тут, нате пожалуйста. Это небывалое, это чудо истории, это откровение ахнуто в самую гущу продолжающейся обыденщины, без внимания к ее ходу. Оно начато не с начала, а с середины, без наперед подобранных сроков, в первые подвернувшиеся будни, в самый разгар курсирующих по городу трамваев. Это всего гениальнее. Так неуместно и несвоевременно только самое великое”. (Кн. 1, ч.6, 9.)

То же в сниженном варианте у Л. Леонова.

“Успех предприятия [сватовства] мог бы даже примирить его с человечеством… с тем большей горечью отметил Петр Горбидоныч, что даже в святейшую минуту его сватовства человечество не догадалось хоть ненадолго приостановить низменный гул происходящей жизни – дребезг трамвая, стук кухонного ножа, вопли оставленных без надзора шалунов на дворе”[49].

Знаком полной ненормальности повседневности становится у М. Булгакова дом в трамвае (“Площадь на колесах. Дневник гениального гражданина Полосухина”) – из-за дефицита жилплощади в Москве семья Полосухиных стала выкупать у кондуктора все билеты и сделала квартиру в трамвае, идущем по маршруту, у них появились многочисленные последователи, однако, в конце концов, до всех добрались власти и (пуант) забрали площадь под учреждения – вся советская действительность существует как многосоставный безумный трамвай (широкое распространение в этом аспекте получила и метафора поезда, несущегося навстречу гибели – но здесь уже серьезность и глобальность замысла; поезд – государственность, трамвай – дьявольщина мелких бесов).

В этой статье мы рассмотрели на примерах произвольно выбранных авторов, чаще не связанных цитацией, некоторые мотивы, соединившиеся с такой технической реалией – некогда новшеством, столетие – бытом, а ныне почти архаикой, – как трамвай. Этот вид транспорта не только органично вошел в художественную литературу, но, по сути, породил (и присвоил) целую мифологию, став не только художественным символом, но, в сущности, организуя, выстраивая целые тексты и тексты внутри текстов. Так что в дальнейшем, видимо, имело бы смысл говорить не только о “трамвайных мотивах, но и о “трамвайном тексте” русской литературы, как стали привычными “тексты” “Петербургский” и “Московский”.

 


[1] Андреев Л. “Дневник Сатаны” // Андреев Л. Избранное. Л., 1984. С.357.

[2] Газданов Г. Вечер у Клэр. Романы и рассказы. М., 1990. С. 187, 188, 192.

[3] Кедрин Д. Избранное. Стихотворения и поэмы. М., 1991. С. 61-63.

[4] У К. Вагинова в “Гарпагониане”: “Но постепенно из-под этого сна выплывал другой сон. Локонов понял, что он едет в трамвае на свидание с собой и видит, что вон там, на панели, у Публичной библиотеки стоит он, Локонов, и вот из-под этого сна вырастает еще сон…” (Вагинов К. Козлиная песнь. Романы. М., 1991. С.380.)

[5] Самойлов Д. Стихотворения. М., 1985. С.91.

[6] Саша Черный Стихотворения. М., 1991. С. 147-148.

[7] Там же. С. 327.

[8] Леонов Л. Вор. М., 1961. С. 272.

[9] Там же. С. 370.

[10] Там же. С. 421.

[11] Там же. С. 531.

[12] Вагинов К….С. 313.

[13] Там же. С. 329.

[14] Городецкий С. “Исцеление” // Новелла серебряного века. М., 1993. С. 356.

[15] Саша Черный…. С. 36-37.

[16] Там же. С. 51.

[17] Ходасевич В. Стихотворения. Л., 1989. С. 239-240.

[18] Леонов Л…. С. 262.

[19] Там же. С. 569.

[20] Фаликов И. Красноречие по-слуцки // ВЛ. 2000. № 2. С. 104.

[21] Блок А. Собр. соч. в 8 т. М., 1962. Т. 7. С. 205.

[22] Саша Черный Стихотворения. М., 1991. С. 258.

[23] Саша Черный Избранная проза. М., 1991. С.345.

[24] Там же. С.41.

[25] Там же. С.42.

[26] Саша Черный Стихотворения. М., 1991. С. 38.

[27] Там же. С. 65.

[28] Л. Леонов Вор. М., 1961. С. 5.

[29] Там же. С. 472.

[30] Ходасевич В. Литературные статьи и воспоминания. Цит по Богомолов Н.А. Жизнь и поэзия Владислава Ходасевича.// Ходасевич В. Стихотворения. Л., 1989. С.30.

[31] Ходасевич В. Стихотворения. Л., 1989. С. 100.

[32] “Многоочитые трамваи // Плывут между подводных лип, // Как электрические стаи // Светящихся ленивых рыб”. У современной писательницы “Трамваи ходят всегда по одиночке, как рыбы, – в отличие от Москвы”. (См. Вишневецкая М. “Проза – это когда…” // ВЛ. 2000. № 5. С. 286.) Трамвай превращает современный мир в затонувший мифологический, напоминает об истоках жизни и каре за грехи/уходе от нее (потоп, Атлантида, Китеж-град).

[33] Ходасевич В…. С. 161-162.

[34] Трамвай просто рождает “поэтов”. У Л. Леонова: “Скорей, скорей его ловите, // Скорей мошенника давите, // Вот этот самый рыжий бес // К нам только что в карман залез!” –беспризорник запел в трамвае, едва герой подумал о Векшине. (Леонов Л… С. 517.)

[35] Ильф И. “Из записных книжек 1925-1937” // ВЛ. 2000. № 2. С. 352-353. У К. Вагинова в “Гарпагониане”, романе, наполненном материалами записных книжек (“Семечки”), куда Вагинов заносил уличные песни, подслушанные разговоры и т.п. есть бытовой эпизод в том же ключе. “Еду я в трамвае, и вдруг незнакомый господин мне говорит: “Гражданка, у вас на шляпе плевок!” “Как мог попасть на мою шляпу плевок?” – подумала я. Но все же я сняла шляпу. И что же вы думаете, действительно, плевок. Пришлось вытереть носовым платком. Стала я делать разные предположения, как мог попасть на шляпу плевок. Должно быть, кто-нибудь рассердился на то, что я сижу, а ему приходится стоять. Взял и плюнул”. (Вагинов К…. С. 382.)

[36] Шульман Э. “Коротышки” // ВЛ. 2000. № 2. С. 360-361.

[37] Немзер А. Литературное сегодня. О русской прозе. 90-е. М., 1998. С.185. Рецензия на Н. Исаев. Рождение, трудная жизнь и легкая смерть Обрезкина. // Волга. 1994. № 2. И Н. Исаев Теория катастроф. Абсурд-фантазия. // Знамя. 1994. № 5.

[38] Кстати, к вопросу о размыкании трамваем географических пространств. У М.А. Булгакова в “Собачьем сердце”: “Нельзя одновременно подметать трамвайные пути и устраивать судьбу каких-то испанских оборванцев”, – трамвай, однако, провоцирует именно на “Испанию”.

[39] АиФ. 2001. №  37. С. 18.

[40] Вагинов К…. С. 476-477.

[41] Иностранная литература. 2001. № 5. С. 245-247.

[42] Маршак С.Я. Собр. соч. в 8 т. Т.4. М., 1969. С. 379.

[43] Вагинов К…. С. 392.

[44] Самойлов Д…. С. 18-19.

[45] Саша Черный…. С. 156-157.

[46] Там же. С. 162-163.

[47] Там же. С. 239.

[48] Возможно совмещение со значительным перевесом этики и психологии. Так у Г.И. Чулкова в рассказе “Омут” (1916) герой оказывается виновником (опоздал передать деньги на побег) смерти брата, поддавшись вожделению к попутчице и тем самым потеряв “честь”.

[49] Леонов Л…. С. 215.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак