Лада Чижова. Подобия (?)

29 Дек
2011

Родилась 21 января 1991 года в городе Новоалтайске Алтайского края. Школу окончила во Владимирской области. Училась в Московском государственном академическом институте им. В. И. Сурикова (теория и история искусства), училась в Литературном институте им. А. М. Горького. Участница Фестиваля университетской поэзии (Москва). Лонг-лист премии «ЛитератуРРентген».

 

 

 

 

 

 

ПОДОБИЯ (?)

Как странно построен мир, что человеку
нужно постигать, изучать, строить
специальные приборы, чтобы раскрыть
действительность мира, раскрыть
туманности в бездне небытия.

К. Малевич

«Бог не скинут. Искусство. Церковь. Фабрика»


Кто из нас лучше матрос,
Чей путь менее зыбок,
Насмертью бушующей трассе,
Где голосовал Христос,
Пятками распугивая рыбок.

Евгений Егофаров

«За корабль принимая виселицу»

Он
поворачивается на бок, и – прикосновение. И – дрожь, и – мурашки. Но как будто рубит своей мужской рукой мое жидкое тело.(Гибнет женская кружевная вязь). Он рубит мое тело, сейчас словно сшитое из прозрачных пластов воздуха. И где-то там, далеко, в тихой ночной яви – безжизненной – уже звучат его слова. (На-чинают звучать, не по-чину, не по-человеку, не-чутко). Я представляю, как они рождаются у самого его рта – не в голове, как они начинаются всего лишь из соприкосновения гибкого языка с твердыми блестящими от слюны зубами, как они хватаются за верхнюю или нижнюю губу – или за обе сразу – и вторгаются во тьму, ко мне. И – вот они. Пришли. И приходят снова и снова. Но – не хочется их.

— Понимаешь, твое сознание… как бы это… твое сознание почему-то всегда ищет опору в наиболее часто встречающихся в обществе принципах. Пойми же, что частотность – не показатель истинности. Например, я уверен, что ты ненавидишь гомосексуалистов. Так ведь? И ведь ты ненавидишь их вовсе не потому, что они что-то сделали не то, не потому, что хочешь их ненавидеть. Просто общественное сознание в данном случае навязывает тебе свои принципы. Принято ненавидеть гомиков, и ты ненавидишь их. Не то чтобы ты правильная – нет. Просто пока твое сознание не освободилось от многого ненужного, сковывающего.

(Ненавижу, когда)

он выделяет некоторые слова и от этого они становятся резиновыми, тягучими. Мне не очень-то хочется вникать во все это, потому что тогда быть снова глупому спору, не имеющему конца. Я беру внутренними руками его самые важные слова и нанизываю их на нитку восприятия, как бусины. И – получается странное. И: наиболее часто частотность истинности потому не то хочешь общественное навязывает принято правильная… Ух ты – так просто. Так просто понимать его не так. Понимать его не понимая, понимать играя.

И тут его рука отправляется в путешествие по моему бедру, но я не чувствую ответной нежности. Я – замерла – лежу тихо – притаилась? М.б.

— И это касается многого. Ведь если я сейчас спрошу у тебя, почему плохомужчине жить с мужчиной или женщине с женщиной, вряд ли ты найдешь, что мне ответить такого радикального. Скорее всего, твои отговорки будут немощны, скорее всего, они только подтвердят мои предыдущие слова по поводу твоего зажатого сознания.

Нитка восприятия дрожит, принимая все новые и новые бусины пластилиновых слов. Это спрошу плохо мужчине мужчиной женщине женщиной что радикального… И – улыбаюсь: перевернула шиворот-навыворот. Теперь все должно быть хорошо. Теперь ничего плохого не случится. Будет обычная ночь – на перекладине между нежностью и отчаянием.

И – говорю. Ведь что-то надо ответить. Но выбираю, кажется, вовсе не самое подходящее:

- Я не то чтобы ненавижу го…

- Ненавидишь. Именно так. Состояние твоего сознания коробит меня. Катя вот хоть и живет со своим Сашей, но она все равно более свободна, чем ты.

- В смысле?

(Вопрос как вопрос, дело машинального).

- О господи! – его рука взлетает вверх,на лету откидывая с моего плеча одеяло. Разом – зябко. Зябко после тепла, пусть и резинового. Он переворачивается на другой бок. – Откуда, вообще, взялось это твое «в смысле»? Что, вообще, за вопрос такой? Блин, не зря Катя все время называет тебя Ритой.

- Что??? – привстаю на локтях, глядя в темноту, где должно быть его лицо.

- Ничего!

И – говорю самое глупое: пошлостью на пошлость отвечаю:

- Рита? Уже здесь? В нашей постели? Она что и спать с нами будет?

И – самой от себя противно. И – его ничего не решающий ответ:

- Надеюсь, в нашей постели спать будем только мы.

И все. Ночь. Молч.

Рита. Рита. Риты. Рыыыыта. Рыыыта. Рыыыыта. Зарыыыыта. Боже…

И Катя эта еще. Катя. Вот в эту секунду я – не люблю его. Я – его не. Я бы даже схватила его за волосы, так, чтобы кудри рассыпались пряжей между моих впившихся в его голову пальцев. Боль, которая внутри, там, где никто-никто не видит, выплескивается наружу, хочет спроецироваться на поверхность этой глупой и такой недоделанной реальности. Или нет: я бы сказала ему. Я – ему. Я бы сказала ему все, что я думаю. Все. И ушла бы, ушла, если было бы куда идти. Или хотя бы покричала так просто: ааааааааааааааааааа! Чтобы вылетели стекла раз и навсегда, и чтобы подобных ночей никогда-никогда больше не было. Но боже! И покричать – нельзя. Покричать – не. Потому что там, в соседней комнате, спит его мать. Его – мать. Тот же самый он, только – пожилая женщина. И – не – за – кри – чааааааать…

- Эй! – шепотом, оттуда, с того края этой бесконечной кровати со множеством этих Ррррит посередине – между.  Но – молчу. Больше уже не сумею ничего сказать так, чтобы объяснить. Нить сознания рвется, бусины катятся по полу. Кажется, слышу этот грохот только я. Ничего больше нет. Как будто и меня здесь нет.  Закрываю все глаза моего тела. Превращаюсь в черепаху. И – слава богу. И – сон. Дабы не перешло в муку. И – ?.

Сначала

был лес. Желтый, оранжевый. Синий. Неистово синий. Нежно синий. Вокруг синий. Внутри синий. Отдохнове.

Потом

были мои ноги.

Потом

трава на щеке – холодом.

Потом

дверь. Железная. Тоже холодом. Отрезве. Хочется – стук – но. Но нет – не успеваю. Дверь открывается и выходит Рита. Мелькает лицо Кати, замечающей меня. Она лукаво улыбается. Хочу войти – но. Но нет. Открывается дверь, и снова выходит Рита. Снова мелькает Катино лицо – улыбка машинальна, лукавство – соль. Войти бы – но. Но нет – снова открывается дверь и выходит красивая Рита. Откидывает с лица вороную прядь и глаза – здороваются влажно и хорошо. Снова и снова выходит красивая Рита. Снова и снова мелькает Катино лицо. Оно уже – колесо времени: просто катится Катино лицо к двери и от. И снова Рита, снова Катя, снова Рита, снова Катя -

Рита –

Катя –

Рита –

Катя –

Рыыыыта –

Катя –

РыыыытаааааКатяяяяяяяРыыыыытаааааааааа – ?

И тут

появляется Саша. Мельком, эпизодически, безымянно. Он чист и – непричастен. Он – вне. Он – не со мной, не с ними, не с кем. Я хватаюсь за его шею, взбегаю легкими ногами по его груди, отталкиваюсь правой ступней от его резиновой гуттаперчевой почему-то головы и – взлетаю – всплываю. На поверхность сна.(Странно: все именно так, как наяву. Ведь мы всегда встречаемся с Ритой у Катиной двери. Она всегда выпускает ее, впуская меня, и говорит мне, доводя все до абсурда: «Ну, привет, Рита». А потом почти всегда добавляет: «Ой! Блин, извини, вечно я вас путаю». Почти всегда). Но – прочь.

Он

спит. Я чувствую, как подергивается его нога, слышу, как глаз ходит под веком, словно он – рыба. Словно он рыба, а не я. Словно он. Хочется встать, шагнуть с кровати в пропасть и лететь вниз, куря последнюю сигарету. Но нет никакой пропасти, лишь – твердый пол, и в соседней комнате – его мать. Его – мать. В соседней комнате тоже он – спящий. Повторение, как действие в самом предмете, словно возвратный глагол в существительном – до со-ве-рше-нства.Запертый воздух. Мое сознание заперто? Воздух ли? Жуть ночная!

Я самосъедающееся яблоко.

И – сон.

И – он сидит на кровати. На белых простынях. Силуэт – без зазубрин, без сколов и руки – живы. Не – рубят. Не – спят. Такими руками когда-то он впервые рвал мое тело на куски – собирал нежностью. И – говорю:

- Ну, что? Вставай. Уходи. Ты – уходящий.

- Нет.

Иногда сложно понять, что означает то или иное слово. И я не понимаю, что это за «нет», но оно точь-в-точь как тогда, как наяву, как наяву вначале. И мне даже кажется, что сплю я не здесь во сне, а сплю я там, наяву, там, где у него подрагивают ноги и дыхание становится глубоким, как будто нос – большая и глубокая пустая нора.  Но – говорит:

- Нет. Я уйду, но не один. Ты – пойдешь со мной. Ты – всегда будешь такой, как сейчас. Я знаю.

И – замирает с указательным пальцем, воткнутым стрелой в мою грудь. (В мою ли?Точно ли в мою?)

И – не говорит «люблю», но дети внутри зашевелились. И – срываю прозрачную тюль, прячу в нее зябкие плечи, и мы выходим на снег.Босыми – не снег – мурашки.

Он

бежит. Бежит все быстрее и быстрее и увлекает меня за собой. И воздух как вода, тюль тяжелеет и слепляет ноги, и я – рыба. И его уже нет. Есть только явь, темнота.(Только темнота, и – слышно, как глаз ходит под его веком – жаден до снов. Такая жадность – не порок. Но я точно знаю, что во сне намне встретиться, потому что даже этот сон – воспоминание).Ри-та.

Я

лежу, как параллель его вытянувшегося на спине тела. Носы – в жгучий черный ночной потолок, на котором уже потухли фосфорные звезды. Такая тишина, как будто в мире нет ненависти, нет войны, нет страха, нет любви и самой жизни. Как будто глаза мои открыты и пялятся в эту тьму – по ошибке. Тишина, и – выскальзываю из, и – открываю окно. И – штора взлетает вверх. И – слышно город, хотя он спит. Подозрение: этот город как ОН, спящий рядом, но где-то далеко-далеко, а так слышно. ОН словно мертвый, его сознание не здесь. Может быть, сейчас он радостно беседует с каким-нибудь молочнобородымгеем, сидя в кафе на далеком Невском, а может быть, он показывает Кате свой идеальный мир, который – под веками, а может быть, он спасает свою мать от смерти или, наоборот, убивает ее и себя. Хотя все это – вряд ли. Все это чушь – про геев. А Рита… Рита?

Портрет:

Рита – красивая. Она – подобие его идеального образа, его женщины. И я – подобие. И сколько будет этих подобий – не известно ни одному из нас троих. И будет ли он сам – идеал? Рита – черноволосая. Смоляная стружка. С длинными пальцами, с лисьими глазами. Зелеными. Удивительно, как он выбирает непохожих между собой женщин. Внешне, потому что внутри, видимо, одно. Не зря же Катя все время путает наши несложные имена. Называет меня Ритой и, наоборот, ее –.

Рита – была. Я – есть. Но мы – не окончательны. Наши тела разные, но в то же время, это, наверное, больше всего нас роднит. Мы часть неокончательной системы, часть на наших глазах вырисовывающейся прямой, которая еще сама не придумала, где ей следует закончиться.

А нужна ли окончательность?

Нужна ли она мне?

Нужна ли она мне – с ним – рядом?

Нет.

И –

в груди что-то щелкает, что-то рвется, падает, летит в ноги, ломая перекладины ребер. Они немыслимы – эти боли. А глаз сух, песчанен, словно бы я родилась в пустыне, а не в снегу.

Но ведь и ОН не окончателен. Он – тоже подобие.

Чем больше таких подобий, тем отчетливее идеал, нечто совершенное, чего нет, и что – будет. Тем отчетливее страх того, что его может никогда не быть – только в Небыти. Тем отчетливее мы сами, наши руки, даже мысли. Мое сознание скомкано, воздух в нем сперт, но зажато оно только ощущением подобия, ощущением пустоты, скрывающейся за телесной полнотой. Оно зажато только стенами этой квартиры, где в соседней комнате спит его мать.

А – качели. Скрип-скрип-скрип. И – я. Это я за окном. Это я на качелях. Почему-то рыжая, почему-то веснушчатая, почему-то над снегом. В воздухе. Мы жалкие подобия. И – нечего расширять.

- Даже твои геи, наркоманы или анонимные метафизики не ближе к истине, чем я или ты.

Я –

встаю. Снимаю через голову сорочку. Влезаю ногами в остывшие на пороге ботинки, наматываю шарф и иду вниз по подъезду. Туда – в мир качелей, в мир скрипов и небывалого. В мир над-снега. В мир нежности. В мир, где любящий оберегает, а ненавидящий жжет. До-ко-н-ца. Где никто не играет с подобиями, никто не просит их остаться, пока не появится то, настоящее. Где руки – не игрушка.

Ответ – подъезд. И разом – то, что дальше. Мороз щиплет спину, ягодицы и груди. Все тело сжимается. Я заставляю его привыкнуть к морозу и распрямиться – в рост – в вес – в осязаемость. И – иду. Когда ОН проснется, то рядом все-таки буду лежать я, та, которая. Я продолжусь до окончания игры, зная, что я уже давно ушла раньше, ушла нагая по снегу и льду – в.

Сначала у меня исчезнет рука, потом – волосы, а дальше  – сердце. И потом – новая игра, а останки друг друга – посылками на родную землю, в чьи-то новые руки, которые уже безотчетно заняли очередь – принять. Эта очередь – умный хаос. Смысл? Кажется, его нет.

Одиночество – то, чего нельзя передать из рук в руки. И – снег. И – пятки прилипают ко льду. Одиночество как остов. И – трескается освободившаяся кожа.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак