Идеальная легкость

29 Дек
2011

Саша Соколов. Триптих

Автор: София Асташова

У Саши Соколова было два серьезных врага. Первый из них — враг во благо — Иосиф Бродский. Потому что последний ни с кем не хотел делить вакансию русского поэта за границей, а Соколов тоже был эмигрантом. А второй — враг во вред — литературный критик. Критики (а их, конечно, было много) перехвалили его творчество — ведь когда много и яростно хвалят, начинаешь чувствовать в этом подвох, а кто-то не перехвалил, но уверенным тоном беспрестанно сравнивал с Джойсом, Фолкнером, Набоковым и тем же Бродским. Что есть эти сравнение, пусть и для эмигранта? Если его язык так хорош, как утверждает каждый, то сравнения и параллели сводят на нет талант Соколова как писателя. Потому что у него свой язык, свой метод, своя воля (не-языка). Писатель должен уметь не копировать, а не уметь хорошо писать, по-своему.

Еще у Саши Соколова есть терпение. Двадцать шесть лет прошло с момента выхода его последней книги. Двадцать шесть лет молчания становятся большой неожиданностью, учитывая популярность писателя. Объяснений никаких не следует, и мы можем расценивать это как акт не-человеческой гордости, отчуждения, силы, ведь не писать в такое благоприятное, то есть богатое событиями и волнующее русского человека, время требует каких-либо усилий.

Критики, говоря о Соколове, допускают еще одну ошибку — они всеми силами пытаются проследить эволюцию автора от романа к роману, выявить, как с каждой новой книгой меняется чудо-язык, или же, как он не-меняется. Но дело в том, что его книги существуют отдельно друг от друга, если не сказать — отдельно от автора. Их автономность достигается за счет языка (опять же), они обретают жизнь и шевелятся, вселяя странно неудобные опасения в читателя. Или же они не существуют вовсе, но эта мысль продиктована последней книгой, той, которая вышла после двадцати шести лет молчания. Если предыдущие сочинения направлены на то, чтобы показать, что у нас есть, и что они сами есть, то «Триптих» — на то, чего нет. С идеальной легкостью он сам исчезает из рук.

В «Триптихе» нет сюжета. То есть, вообще нет сюжета, а не так как мы привыкли — вроде он есть, а вроде его нет. И естественно на первый план выдвигается структура. Очень занимательная структура. Тут следует казать о синтаксисе, неоконченности предложений, преобладании запятых и отсутствии точек, но оставим это литературным критикам, которые все уже заметили.

Соколов лишается сюжета, посмеем предположить, неосознанно. Он, отказывая себе в слове в течение длительного периода времени, испытывает по нему сильный, волчий голод, но он уже настолько отстранился и встал над (за), что голод становится второстепенным по сравнению с… собой и жизнью языка, который не был испорчен, который мог существовать в это время свободно. Молчания Соколова хватило, чтобы держать себя в вечном напряжении.

Три текста, составляющие «Триптих», — сложная система. Сложна ее легкость: не жанр, а формат и ритм.

Все три части романа содержат попытку представить разговор: каждая по отдельности и все вместе, что реализуется с помощью принципа градации. Может быть, подъем от первой части к третьей слишком ощутим, но в определенный момент чтения появляется ощущение, что все части дублируют друг друга, из-за чего разговор опять-таки не может состояться. Разговора нет, как и нет рассказчика.

Еще одно открытие — нет никакого романа. Ни по жанру, ни по структуре, ни по содержанию. Но, конечно, не поэтому так сладко звучит заключение «нет романа», а потому что Соколов знает цену молчанию. Он притворяется, когда изображает (из себя) активного рассказчика, правда без слушателя и даже тогда, когда дает языку сверх-жизнь. В невероятной третьей части, обладающей элегантностью и неоспоримостью чистого белого листа, он с легкостью делает с человеком то, чего никто от него не мог ожидать. Мы не можем судить, превозносит он его или низвергает, но человек перестает быть человеком, человек отказывается от себя, от языка в пользу безмолвия. Молчание не только крайняя степень отчуждения, но и спасение из него. А человек выше языка.

Цитата:

7
к тому же он недолюбливает свой почерк:
ведь тот настолько неординарен,
что всё ещё не удаётся к нему привыкнуть,
привыкнуть, чтобы не обращать на него вниманья
и больше не узнавать себя по нему поминутно,
как по полёту птицу:
а, так вот я, оказывается, какой персонаж

8
конечно, оказывается,
а ты что мыслил,
ты, верно, мыслил, что нет,
что ни в коей мере,
зачем же,
иллюзий питать не надо,
ты именно вот такой
и, прости за упрямую прямоту,
никакой помимо

9
ибо каким ещё
ты можешь быть персонажем,
если твоя латиница смотрит мокрицей,
кириллица – сколопендрой,
однако и та, и эта пытается мимикрировать,
причём как раз под пернатое

10
и не просто,
даже не просто пернатое,
а такое,
которое чуть ли не самых похвальных свойств,
ber, что называется, alles,
летящее, на прищур дотошного филорнита,
i.e. птицелюба,
с поспешностью если не дикого голубя,
то по крайности пустельги, балобана,
с околосоколиной, коллега,
с околосоколиной


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак