Дмитрий Босяченко. Шкаф.

1 Дек
2011

Родился в г. Орел. Живет там же.  По образованию – социолог.

 

 

 

Шкаф.

*№1%!

Сейчас меня нигде нет, кроме того места, откуда поползли условности, обозначающие центральную фигуру повествования.

Начало.

Вместо «Я», взамен «был» и «там-то-там-то», следом идущие за принадлежностью, ничем не подтверждённую меж тем, к бытию. Смысл начинать с «я», начинается ли этот смысл с «я»?, коли никто не знает  об этом «я» не ровным счётом ничего, покуда до «я» имелась лишь пропасть белого, точка и?

Не смотрю на большущий деревянный шкаф. Он просто рядом и если не закрывать глаз он будет в них, хочешь ты этого или хотят от тебя этого другие глаза, ждущие привычного завершения печатной фразы.

Старый, музейный, дряхлый, гниющий местами и в паутине по углам. Умирающий, умерший может, превратившийся в экспонат — загадочную субстанцию, завораживающую наблюдателя процессом разложения, так если бы выставляли напоказ трупы и наслаждались тем, как ещё живое и то, что жизни не против (природе о) растаскивает плоть на энергетически ценные лоскуты.

Шкаф. Не хранит вещей. Нельзя запирать вещи в мёртвую кожу, как это делает homo faber. Их надо спасать вытаскивать из заточения, как природу слов из языка, как предмет из знака. Теперь он, по велению структуры «пост» призван олицетворять символ и коннотацию, а значит — кладезь тайн, поступков неких и памятных лет. Он видел многое, многое пережил и оставался невозмутим всегда.

Я хочу побыть в нём, я хочу внутрь. Давай посидим в тёмном, холодном шкафу вместе. Пойдём, не бойся!

Подошёл. Громадный параллелепипед занимает угол комнаты, в относительных границах угла помещаясь еле, закрывая собой окно. Сквозь щели пробивается солнечный свет и кажется, открыв дверь, ты будешь, поглощён им всецело. Я ещё больше хочу внутрь, но, испугавшись желания, за которым так часто следует порой изменение – как измена требовательно-мнительной привычке, не решаюсь ни к чему.

Отошёл обратно. Хождение взад — вперёд и снова. Усевшись (подтвердив своё имущественное право) — на диван, смотрю в окно. Зима. Сугробы снега искрят и замедляют время, деревья обветрены ледяным пледом и от прикосновений чужих сыплют лоскутами совершенно бесплатного фейерверка. Дети резвятся, побивая снеговыми кусками тела друг друга. Маленькие, обмотанные в колористическое тряпьё коротышки — они знают лучше всякого из просвещённых или посвящённых (на выбор) для чего необходимы осадки, если имеются рабочие конечности и выдумка.

Пью чай. В полном и тактильном в том числе осознании, того что за окном холод, восприятие данного напитка становиться более чётким. А как иначе? Невозможно питать триумф наслаждения, если вокруг все и вся испытывают аналогичное. Кому — чему-нибудь обязательно должно быть худо, таков закон счастья, без которого последнее не чувствуемо, как и немыслимо. А пока где-то страдают, впервые я столь явно различаю вкус чая, вспоминаю, что когда-то пробовал его с совершенно иным букетом ароматов. Жар стал щадящим, спасающим даже. Есть удовольствие. Я делаю глоток, закрываю глаза, улыбаюсь, потом громко выдыхаю и смакую остатки жидкости во рту. Тем, кому совсем мало ещё лет хором взрываются то и дело мелкими смешками, их щёки болтаются, как два спелых помидора. Перевожу взгляд на шкаф. Он более чем прекрасен и почти велик! Сколько каких? столько таких дней ему было позволено узреть. Пришелец из прошлого, всем видом своим, навивает какую-то магическую ностальгию и грусть по времени в котором не жил я (конечно «я», коли всё-таки речь ползёт о нём, кто там есть «я»), но ощущаю ближе и чётче, нежели своё настоящее. И вдруг становится ясно – мне неминуемо до гибели практически необходимо там побывать. Чего я собственно боюсь? Ставлю тёплую фарфоровую чашку с недопитым чаем на стол. Стол согрет, а я маневристичен более. Встаю. Запахиваю потуже свой тяжёлый халат, забираю воздуха в резервуары лёгких — а что если пригодится таков скафандр из кожицы и мешка с кислородом?, и уверенно направляюсь к гиганту.

После знакомства с дверной ручкой, петлёй, обрамившей худую кисть, превентивно бью костяшки о дерево. Изнутри никто не ответил, не занято значит, значит можно вторгаться. Осталось сделать одно и вот уже пол движения, ускользающий жест. Закрываю глаза, замедляюсь, тяну… тяну на себя. Пронзительный скрип ржавых петель – без него нельзя, он должен быть, ведь коррозия присутствует и в нарративе –— да, физика влезает и даже и пуще того и между строк. И звук тот режет тонко — так что кровь проступает не сразу, прорываясь чрез еле заметные створки, поделившие мясную мякоть мяукающим манером на до и после, — слух, и становится громче, и надо терпеть, продолжать открывать, тянуть продолжать и медлить — не заканчивать же на том начатое текстуальное.

Пульс есть, пот тут, красный выступил там, где надо — тело в сборе. А вот и свет. Он пробился под чернь век сиянием. Распахнут громила, вскрыт, препарирован, но нам того мало. Осталось передвинуть ногами тело куда-то вперёд (глаз не открываю, интриге потакая).

Шаг сделан.

Я поглощен и проглочен шкафом всецело, как мошка насекомоядным цветком. Совсем не фиксирую замкнутости пространства. Пора! Пора взглянуть на то, где нахожусь сейчас. Ведь сейчас я уже не там, где был — перемещение состоялось, а это чудо! Резко срываю занавес, за которым испуганные глазища ждут выхода!

Здесь, то есть не в том месте, где очутился я — топосе географического смысла, а на остановке графической, меж знаков букв, — открываю рот, манером недалеким от мимики душевнобольного. Зрачки засеменили. То глобальный ступор, лихой конфуз, в нём нет ни одного приемлемого рационального предложения на всеобщее рассмотрение моего существа.

Я — и отныне и дальше существеннее и больше, как ком, ибо сие я — уже о чём-то сообщает, — огромное цветущее дерево, одиноко стоящее на зелёной поляне. Моё лицо — где-то вверху ствола, я вижу многое с высоты и горд тому, потому что.

Времени нет.

Оглядываюсь по сторонам. Шурша густой листвой, шевелю ветвями. С тела слетают, испугавшись, две птички. Солнце греет макушку. Течёт сок. Внутри меня сок, как если бы человек слышал движение крови. Позади пушистый хвойный лес. Единый и бесконечный, всеобъемлюще полный. Предо мной деревянный домик, за ним поля, уходящие за горизонт. В позе изгоя я, росту ведь не средь деревьев сообщества, да и растительностью полей не принят, мнусь и желтею. Может, изгнан, наказан, изгнан? Выбор есть.

«Из», а вероятно и «от» или «свозь», какая к чёрту разница! (ох уж, эти грёбанные дескрипции) вышел человек с руками, несущими цель его движения по вектору родственному моему статичному положению.

А мне и плевать – я велик, а он мал, в сравнению с ним — я вечен, суров и задирист. Не то, что таковой вот. Клоп! Что предлагаете чувствовать мне, взирая жалкую фигурку по земле ползущую: мощь и независимость, силу, стройность, грацию. Да!

Потому-то возмутительным более чем, а скорее фантастическим кажется положение о том, и в котором я оказался, что клоп принялся пилить меня! «Болгарка» — истеричная жена южнослявянского происхождения, в его руках визжит и корчится, играет, дура, роль здорово. Полотно её заходит, трясясь от страха вглубь ствола. Вот сволочь! Где моя защита, куда смотрит природа, отчего она не потрудилась, отчего не догадалась?

Смотрю в небо. Опускаю руки — ветви вниз и жду. Тут и время, подлец, запустил движитель свой (именно он, если убийство). Взор, не успев улыбаться-на, (мутнел, мутнел и) помутнел. Шатнуло в сторону. Клоп назойлив. Копаться куском металла в моих внутренностях — мастер. Садист, не меньше! и конечно сука.

Не-на-ви-жу!

Всплакнуть решаюсь, и пусть мужчины не станут самоутверждаться маскулинно в признании моём, ведь я естество, и хрупок по девичьи. Раздался сильнейший хруст, будто Зевс перебил кость Титану. Звук разнёсся множественным эхом, захватив стороны все.

Падая, я успел заметить, как трепенулся лес, что был за моей спиной. Деревья массово тошнило. Я видел блюющей лес, не меньше. Страх последних мгновений существования, оказывается он знаком и деревьям.

В спецэффекте сокрушительного падения застрял в воздухе на миг, как Майкл Джордан перед броском, а после – моя тяжёлая туша рухнула на землю, и вместе с тем канула, но больше юркнула без предупреждения о выходе из игры, в неизведанную, как оказалось, страхом тьму небытия, совсем, до стыдного, забыв о храбрости и «Это конец? Это конец! Каков бред!?» — последнее, что мелькнуло в предательском сознании.

А дети во дворе пока и уже — после долгих отчаянных стараний строителей пирамидальных высот древности, слепили снежного монстра, но, испугавшись творения своего, тут же искололи оное сухими ветками.

*№2%?

Как страшно и неуклюже странно. Я вновь есть. Воскрешён. Возвращён. Вспомнен.

Был ли я мёртв, либо меня просто не было. Разные вещи.  Ни страха, ни горести, ни радости, ни трепета, ничего… Секунда и явился. Он был первым гостем нового дня. Одно всё ж таки ощущение (кроме недоперцепции отсутствия ощущений) имеется – я телевизор словно. Наверное, именно так, всякий раз чувствует себя именно телевизионное устройство после выкл. и включения. Не было — появился, исчез — и снова есть, как и любой прибор, разумеется, но пример с телевизором много ближе по-человечески, как и много ближе телевизор человеку, зачастую в сравнении даже с другим человеком. Меня словно включили. Резко ввели в какое-то действие, отчего я прежде разогнавшись чуть, набрав цветов обороты, заискрил вдвойне, зашумел нежданно для себя, во первых рядах.

Не знаю, сколько прошло времени, не знаю кто я и что со мной. И мне вообщем то всё равно сейчас. Важнее, что я есть. Всё остальное теряет значимость. Меня достали из сна забытия и вот я здесь. Легко и обнадеживающе столь — до потаённой страсти затаиться и не выдавать себя в молчании, чтоб главное быть так, быть всегда, просто быть, не вдаваясь в бытие, а скользя пот нему, конечно, как по волне.

Спустя некоторую сгущённую кисельную разорванность и плотность ртутную пространства, менее всего напоминавшую – время,  пришло время разума, начавшего сразу командовать, первым делом поработив господски тело, он не замедлил подчинить действиям своим все мои члены. Вот я понимаю и осязаю, вот дышу, осознаю тут же это зачем-то, думаю дальше, понимаю, что где-то имеются руки, ноги и более того я стою на двух конечностях, шевелю головой, зрачками, не видящими объектов, удовлетворённых вполне пока радужной игрой калейдоскопических, абстрактных, бессмысленных узоров. Я человек? Если задался таковой вопрос, ответ заложен в нём, иного не стоит ожидать, к сожалению.

Я человек.

И мне жарко. И мне светло, веки сильно сжаты в борьбе с неприлично назойливым и непривычным светом, слёзы охлаждают их пыл. Слышу шелест и трели. И снова мой выход. Где я? Второй по значимости вопрос.

???

Стою перед домом. Он пугающе мне знаком. Симпатичный деревянный домик из детства пребывает посреди поляны, которая уходит бесконечно вдаль к холмам за горизонт. Я поворачиваюсь спиной к строению и замираю. Одинокое огромное лиственное дерево захватывает мой взор. Нет, я не вижу его, ибо его невозможно не видеть, тем более что оно есть Я в ту же секунду моего бытия, бытия сознания моего в ином теле. За спиной лиственной ипостаси — громоздится, как и должно быть в доказательстве повторения описанного ранее фона и декораций, шапка какого-то леса (представьте любой). Тяжёлый предмет в правой руке запускает меня и ведёт ближе к дереву. Опускаю голову и вижу сверкающую световым переливом пилу. На мне белая рубашка и коричневый фартук поверх неё. Странным образом чувствую, что глуп, жесток и некрасив. Обращаюсь взором к вырастающему и шире и выше с шагом каждым растению, и иду к нему, иду.

Двигаться не желаю всем духом, но тело сильнее и не в моих силах остановить процесс, выйти из него. Так течёт само время. Продолжаю сближение.

Не доходя до ствола пару метров, нервно дёргаю тугую нить механизма, и моё оружие ревёт перед боем. «Свергнуть ублюдка! Спилить корягу! Завалить великана!» – вторит мой, столь незнакомый и пугающий внутренний голос. Первый удар. Соперник отказал в сопротивлении, что не вызвало жалости и милосердия.  Пожираю рыхлую древесину сантиметр за сантиметром.

Обещавший завязать, я тянусь к дереву, вожделенно. Против воли! Вне её юрисдикции. Скоро конец. Конец дороги, конец эпохи, конец рассказа.

Поделать нечего. Кричать! Кричу. Ладони — клика кровавых заноз, дерут лицо, стоит впитать в них немного едкого пота с него. Необоримо-неоспоримое причастие к убийству, принято и пройдено. Осталось одно — рывок к завершению, жажда ускорения и финала.

Ору, что есть сил, от боли врастания механизма в желейно-жилистую плоть — руки обращаются в пилы и напротив. Текут, пузырясь, слюни по подбородку. Красный пришёл снова на лицо — щёки и лоб. А под ногами, смотри под ноги чаще, яма от яда слёз, они землю прожигают кислотой. И бешенство и истерия и поля вокруг спят полуденным сном. Леса – презирающие созерцатели.

Завершив ампутацию, я узнал, что деревья умеют летать. Оторвавшись от корней, с собой порвав, меня посредством — оно взлетело, как ракета. А может, показалось всем – и мне и ему и вам? Могучий деревянный корабль, успев Вселенную обогнуть, направился в чёрную точку, тень от меня, самый низ. Жертва карает палача. И нет сил и намеренья нет и меня почти нет, чтобы скрываться.

Остаётся лишь улыбнуться. Снова глагол и тоже действие, так в чём же тогда разница?

Остаётся улыбнуться снова.

*№3%?

И вот стою я в углу – гниющий, запахами сырыми укутанный и в паутине. Скриплю весом лет. Пережевываю пережитое. Вспоминаю о былом. Жалею то прекрасное дерево (себя), желаю себя (то прекрасное дерево), ругаюсь на шкаф…

Пугаю детей.

Такой напыщенный величаво качеством выделки и грустный от качества воплощённого сущего. Мечтатель из прошлого.

Я – Шкаф.

— Давай посидим в тёмном, холодном шкафу вместе. Не бойся. Идём же! – слышится мне откуда-то извне.

Шаг сделан.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак