Свободное падение

22 Окт
2011

Автор: София Асташова

Ханна Арендт. О революции.

Кто ищет в свободе чего-либо другого,
а не её самой, тот создан для рабства.

Токвиль

Из-за обилия книг, посвященных революции, встает вопрос о том, что читать, а что нет. И каждый, конечно, сам для себя делает этот выбор. А стоит ли вообще что-то читать? Что побуждает человека к чтению литературы о революции? Те, кто непосредственно делают революцию, не читают книг, а профессиональные революционеры, которые не делают, но подбирают власть, которая буквально валяется на дороге, штудируют их день и ночь. Роль профессиональных революционеров заключается не в совершении революции, но в приходе к власти после того, как та уже произошла, и их преимущество в этой борьбе состоит не столько в их теориях и идеологиях, сколько в том, что их имена – единственные публично известные. Эту тему затрагивает Ханна Арендт в книге «О революции». Она не распространяется по этому поводу и не выносит обвинений, но факт остается фактом: никакая революция не сотрет различий между читающими и нечитающими, властью и народом.

Безусловным преимуществом работы Арендт является то, что наблюдения она проводит не на примере Французской или Октябрьской революций, которые столько раз подвергались переосмыслению и были, пожалуй, наиболее популярными революциями во всей человеческой истории. Главным образом она останавливается на сравнении Американской революции, которая хронологически является самой ранней, с Французской революцией 1789 года.

Ханна Арендт делает попытку последовательно осознать ошибки, возникающие в ходе революции и приводящие к ее краху. В первую очередь их можно поделить на те, которые возникают на теоретическом уровне, при закладывании философии революции и на те, которые возникают непосредственно на практике. Она не ставит задачей именно выявление ошибок, но они сами постепенно вырисовываются под действием четкой и последовательной мысли. В большинстве своем эти ошибки оказываются неисправимыми. Можно ли считать ошибкой то, что Советы лучше многопартийности, а свобода лучше диктатуры? Но и Советы оказываются террором, и свобода лишь необходимостью.

Первая ошибка, с которой Ханна Арендт и начинает разговор, касается понятия насилия. Еще по мысли Аристотеля, человек — это существо политическое и одаренное речью. Насилие как таковое неспособно к словесному выражению, поэтому политическая теория способна сказать лишь очень немногое о феномене насилия. Таким образом, теории войн и теории революций могут иметь дело лишь с объяснением насилия, но не с ним самим. Исходя из того, что насилие преобладает в революции, она оказывается вне политики в строгом смысле. Здесь же Арендт приводит контраргумент — никакое начало не может обойтись без насилия, преступления: «То, что это начало должно быть сопряжено с насилием, гласят легенды о начале человеческой истории в их библейском и античном вариантах: Каин убил Авеля, Ромул убил Рема; насилие явилось началом».

Несмотря на то, что насилие и необходимость лишают революцию ее политической сути, они в двадцатом веке становятся необходимыми атрибутами революции.

Социальный вопрос, то есть вопрос о богатых и бедных, начинает играть революционную роль только тогда, когда начинают ставить под сомнение утверждение, будто бы бедность принадлежит к числу условий существования человека на земле, что различие между немногими освободившими себя от оков бедности благодаря обстоятельствам, силе или обману, является неизбежным и вечным. И происходит это не раньше Нового времени. Еще большей неожиданностью становится то, что первой революцией Нового времени была война за независимость США. Это вполне известный факт, но вызывает недоумение, потому что сейчас со словом «революция» привыкли отождествлять Французскую или Октябрьскую, но не Американскую. Это явление подтверждает рациональность выделения Ханной Арендт следующей ошибки. Это неспособность послереволюционной мысли извлечь необходимые уроки из прошедшего. Даже чрезмерный интерес, проявленный европейскими мыслителями и философами к Французской революции, невзирая на её трагическую развязку, способствовший её всемирной рекламе, не помог избежать этой ошибки следующими поколениями. И сама Французская революция не смогла извлечь урока из предшествовавшей ей Американской революции.

Однако постановку социального вопроса как центральной проблемы революции Арендт считает изначально ошибочной, то есть приводящей к краху. Сострадание, которое лежит в основе социального вопроса, не может быть откликом на страдания более чем одного человека. Христос мог сострадать каждому в отдельности, не объединяя в общую массу. Сострадание остается индифферентным к политике.

Следующая ошибка в том, что для революций Нового времени свобода означает не более чем свободу от несправедливых ограничений, поэтому они всегда занимались одновременно как свободой, так и освобождением. Задачей революции стало уже не освобождение человека от угнетения со стороны другого человека, а тем более не основание свободы, но раскрепощение процесса жизнедеятельности общества и, в конечном счете, достижение изобилия по всей земле. Не свобода, но изобилие отныне сделалось целью революции.

Трагедия бедности привела к прямому отказу от свободы в пользу необходимости. Вопрос, чему должно служить правление, процветанию или свободе, никогда не был разрешён.

Истинное понимание свободы было присуще только античности. Ни равенство, ни свобода, не расценивались греками как свойства человеческой природы, ни одно, ни второе не было данным от природы и развивающимся само по себе. Жизнь свободного человека требовала присутствия других. По той же причине сама свобода нуждалась в месте, где люди могли бы собираться вместе – полис. Однако именно свобода служит критерием, с помощью которого обоснованно можно пытаться отделить подлинные революции от неподлинных.

Трансформация гражданина революций в частного индивида общества девятнадцатого века обычно описывалась со ссылкой на Французскую революцию, первой различившей граждан и буржуа. На более глубоком уровне можно рассматривать это исчезновение «вкуса к публичной свободе» как уход индивидуума во «внутреннюю область сознания», где он находит «единственную сферу человеческой свободы».

Революции могут закончиться, по Арендт, благополучно или неблагополучно. Пример хорошей, успешной революции — это Американская революция. Там было осуществлено творческое созидание новой институции, и эта институция закрепилась. А вот во Франции революция пошла по другому пути. Вопросом ее было не столько основание нового государства, сколько «социальный вопрос» — бедность, классовое неравенство и т.п. А социальный вопрос, как считает Арендт, не решить политическими методами. Активная и созидательная позиция, необходимая для успешной революции, подменяется культом сострадания и, соответственно, страдания. Поэтому, по мнению Арендт, Французская революция привела к террору.

 

С исторической точки зрения, самое очевидное и самое значительное различие между Американской и Французской революциями состояло в том, что первая получила в наследство «ограниченную монархию», тогда как вторая унаследовала абсолютизм, восходивший к последним векам Римской Империи.

В последней главе книги Арендт выдвигает в качестве лучшей политической системы советы. Советы в том самом смысле, от которого произошло название Советского Союза, и которые Советский Союз постепенно лишил власти. Действительно, Советы — не уникальный институт русской революции. Как показывает Арендт, они возникают почти в каждой революции как спонтанная форма самоуправления. Советы — это форма, характерная для самого события революции, но она, к сожалению, редко переживает это событие. И Арендт считает, что Советы — это такой институт, который обеспечивает активность граждан, в отличие от Парламента, который оставляет их в пассивном состоянии. Здесь она опять находит применение своей симпатии к Американской революции: Томас Джефферсон, один из отцов-основателей и автор Декларации Независимости, первый приходит к идее советов как спасению дела революции. Он с уверенностью заявлял: «Ум человека не способен изобрести более надёжной основы для свободной, долговечной и хорошо управляемой республики, нежели эти республики районов». Джефферсон делает вывод, согласно которому районные республики позволят гражданам делать то, что они могли делать на протяжении всех лет революции, а именно, действовать самостоятельно и участвовать в публичных делах и решении политических проблем. Однако не стоит придавать большого значения симпатии Арендт к Америке. В конце концов, она ставит все на свои места и говорит, что «именно под воздействием революции революционный дух в Америке начал отмирать, и не что иное, как сама Конституция, это величайшее достижение американского народа, обмануло его в самых благородных начинаниях».

Советы обязаны были стать излишними там, где преобладал дух революционной партии. Где знание и действие разделились, там не осталось более пространства для свободы. По ее мнению Арендт гибель советов связана с тем, что они взяли на себя управленческие функции, которые по определению не могли выполнять. Это привело к подмене советов их исполнительными комитетами. В идеале же, этот институт должен оставаться сугубо политическим, автономным.

В заключении Ханна Арендт делает вывод, который уравнивает Американскую и Французскую революции, какими бы различными по своей природе они не были, и какое бы различное отношение к ним она не проявляла: «Революционная политическая мысль в девятнадцатом и двадцатом веках развивалась так, как если бы никогда не было никакой революции в Новом Свете, и так, словно в американских теориях и опыте касающихся сферы политики и государственного устройства никогда не было ничего достойного внимания».

Уже во Французской революции мы имеем дело с конфликтом между современной партийной системой и самой революцией, порожденной новой государственной формой. Конфликтом между двумя системами на самом деле всегда был не конфликт правых и левых, а конфликт между Парламентом, центром власти партийной системы и народом, уступившим власть своим представителям.

Сейчас дух революции утрачен. Революция заключает два принципа – стремление к стабильности и обновление одновременно. Усилие вновь обрести утраченный дух революции должно до некоторой степени состоять в попытке мыслить вместе то, что наш сегодняшний словарь преподносит как противоположности.

По ходу размышлений Ханна Арендт очень часто обращается к античности. И всегда это указания на то, где нужно искать идеал. Лишь это может вызвать подозрение в субъективности ее работы. Она, начиная разговор с античности, который, конечно, связан с происхождением и трактовкой основных понятий (эти понятия в силу своей значимости не требуют идентификации как основные, ведь после понятий свобода и республика уже нет других понятий), ею же она и заканчивает. Опыт свободы был утрачен со времен падения Римской империи. Она сравнивает понятия революции восемнадцатого века с понятиями античности, от чего античность выигрывает и всегда оказывается ближе к истине, сознает то, что «действие, и ничто иное, доставляет нам удовольствие». Свобода, где бы она ни существовала, в качестве осязаемой реальности, была пространственно ограничена. Свобода, как свобода действий и мнений, возможна только среди равных, само же равенство ни коим образом не является универсальным принципом, будучи сопряжено только с определёнными ограничениями и прежде всего с пространственными границами. Эти уроки греков не были восприняты революцией Нового времени. Ошибка состоит в том, что вся власть была отдана народу как частному лицу, и что не было предусмотрено пространства, где он мог бы быть гражданином.

Говоря, что революционный опыт не осмысливается и забывается будущими поколениями, как это произошло с Французской революцией, напрашивается вывод о том, что бесполезно и читать, и писать. Вся книга Ханны Арендт наводит на мысль о необходимо воспитывать себя, свободу в себе, ведь люди способны обменять свободу на необходимость.

Взрастить в себе свободу подобно грекам — негласный вывод, но если это первая цель, то говорить о революции очень рано, или говорить, но только о революции в себе самом. Тот, кто воспитал в себе свободу, но оказывается в другой, чужеродной среде, вынужден замолчать, потому что о каких сенатах и советах вообще можно говорить?

Советы, вне всякого сомнения, были пространствами свободы. В качестве таковых они неизменно отказывались рассматривать себя временными органами революции, и, наоборот, предпринимали всё возможное, чтобы установиться в качестве постоянных органов государственного управления. Вовсе не ставя своей целью сделать революцию перманентной, они открыто объявили своей задачей «заложить основания республики целиком одобряемой народом, единственной формы правления, которая навеки положит конец эре нашествий и гражданских войн»; не рай на земле, не бесклассовое общество, не мечта о социалистическом или коммунистическом братстве, но установление «истинной Республики» было тем «вознаграждением», которое ожидалось как завершение борьбы.

Без ленинского лозунга «Вся власть советам» не было бы Октябрьской революции в России, однако, был или нет Ленин искренен когда провозглашал Республику Советов, фактом остаётся, что даже в тот момент лозунг этот находился в явном несоответствии с открыто провозглашаемыми целями большевистской партии – «захвата власти», т. е. замены государственной машины партийным аппаратом. Если бы Ленин на самом деле захотел отдать власть советам, он обрёк бы большевистскую партию на такое же бессилие, на какое был обречён советский парламент, партийные и беспартийные депутаты которого назначались партией и в отсутствии мало-мальски альтернативного списка даже не избирались, но только одобрялись избирателями. И всё же корни конфликта уходят ещё глубже, не сводясь к состязанию между партией и советами за право быть единственными «истинными» представителями революции и народа. 


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак