Крестики-нолики

22 Окт
2011

Авторская колонка Антона Метелькова

Сохранились воспоминания словенского ученого Янко Лаврина о его встречах с Хлебниковым, крайне интересовавшимся южнославянским житом-бытом. В этих воспоминаниях, среди прочего, Лаврин, якобы, показывает, как наивен был порой подход Хлебникова к словообразованию. Картина следующая.

Хлебников узнал, что по-словенски булка будет «жёмля», и пришел в восторг: хлеб, мол, земля — все одно к одному. Лаврин попытался остудить его пыл, объясняя, что «zemlja» — это искаженная баварская булочка «semmel». В итоге каждый, конечно, остался при своем, Хлебников — со своей тихой радостью, Лаврин — с наивным представлением о наивности оппонента.

Если копнуть чуть глубже, оказывается, что «semmel» происходит от латинского «simila», что означает пшеничную муку, но также и Стимулу, известную меж древних грек как Семела, мать Диониса. Вероятно, этот факт упрочил бы уверенность и того, и другого в собственной правоте. А то и упрочил.

Но можно на секунду забыть, что Хлебников ведь не годовалый котенок, в самом деле, а принять версию о том, что корни этих слов сформированы разными почвами, омыты в разных омутах. Что ж, пусть корни совершенно разные, но крона-то одна! И в сплетениях крон мы видим не срез прошлого, искомый историками, а срез настоящего, устремленного к будущему. Уже это новое поле, поле крон, обильно расширяемое и многочисленными запечными исследователями, сиамящими Фому и Ерему, и горе-маркетолагами, и прочими, имеющими доступ к общественному слову — это поле можно и засевать, и полоть, и удобрять, в ожидании всходов, предвещающих новые поля — новые энергетические уровни в полупроводнике, значительно составляющем Землю.

Раньше, когда мое время было свободным, я иногда носился с идеей многомерных стихов. Заключалась идея в следующем. Внешне стихотворение, как правило, представляет собой тензор второго порядка, т. е. матрицу, каждый элемент который является каким-либо символом (буквой, цифрой, знаком препинания и т. д.), либо пробелом. По сути же, стихотворение чаще всего оказывается тензором первого порядка, вектором: ничего не изменится, если записать его в одну строчку. Нельзя сказать, что это плохо, и действительно, далеко не всегда это плохо, а часто — даже и необходимо. Однако, это явление опрощает поэзию, ограничивает пути возможных ее развитий. В значительной степени поэзия делается одномерной из-за большей доступности такой поэзии для читателя, или, в более общем случае, для восприятеля. Т. об. размерность поэзии определяется тем, каким читателем является читатель, а если еще точнее: каким читателем является писатель. Ведь двухмерная поэзия, поэзия, теряющая при записи в одну строку, гораздо менее податлива внимающим, что уж говорить о поэзии трех- и более мерной. То, что размерность поэзии определяется читателем, совсем не значит, что поэзия приобретает размерность в момент восприятия. Не значит, впрочем, и обратного.

Мастерами двухмерной поэзии были Введенский и Крученых, чувствовали себя в ней как рыба на сковороде, а это весьма подходящее чувство для такого рода деятельности. Порою — Хлебников, хотя каллиграммы Хлебникова или Аполлинера, сих неутомимых словокопов, сих непохожих двойников, думается, окажутся как раз таки вне нашего объектива — это, скорее, попытки притворить постоянный звукоток переменным, при ближайшем рассмотрении оказывающимся если и не одномерным лучом, то синусоидой — тоже одномерной. Впоследствии фронты поэзии высоких порядков значительно сдвинули многие современные авторы, от Айги до Iванiва. Веточка их, ниточка их весточки, окрашенная буковками, свивается незаметно в полотно, расправляется легким дуновением в вымпел, в парус, в парашют.

В такого рода неторопливых исканиях мне, кажется, удалось добиться создания более или менее программного двухмерного стихотворения. Вот оно:

схожесть с ума знаешь сама так же как
почвенность мечт очеловеченного кораблика

Повернувшись к лесу передом, раздвинув ветви, можно пробраться на смежные поляны. Так, в морских боях на нестойкой глади матриц проявляется таблица умножения, где дважды два равно трем. Выглядит это вот как:

1   1
1   0

Ну, или четырем:

1   1
1   1

Более понятной она становится на примере трижды трех, равных от пяти до девяти:

1   1   1             1   1   1            1   1   1            1   1   1            1   1   1
1   0   0            1   1   0            1   0   1            1   1   1            1   1   1
1   0   0            1   0   0            1   1   0            1   0   1            1   1   1

Конечно, примеры произведений, равных шести, семи и восьми могут варьироваться. Можно допустить и вариант таблицы умножения, в которой дважды два равно от двух до четырех, а трижды три — от трех до девяти. Да, пожалуй, такой вариант был бы более корректным. В этом случае один из множителей будет указывать на число единиц, а второй — на число столбцов или строк. Т. е. дважды двумя будет одно из следующих произведений:

1   0                1   1                 1   0                 1   1
1   0                 1   0                 1   1                 1   1

Очевидно, что наиболее вероятным результатом такого перемножения будет тройка. В основе уже даже не принцип «одиножды один не всегда один», а скорее принцип «одиножды один ли?» Жив ли, не жив. Вопрос веры, степени уверенности, т. е. погруженности в веру. Понятно ведь, что если человек сомневается, верующий он или неверующий — верующий он. Абсолютной уверенностью могут похвастать только совсем уж заоблачные граждане. Будьте как птицы. Будьте как дети. Все равно не будете — можете пробовать не боясь.

Современный Христос — это Кенни Маккормик из Саус Парка, регулярно расплачивающийся за грехи неведомо что творящей шайки своих однокашников. Этакий серийный спаситель, проживающий по соседству с мультяшным Христом, устроителем телешоу, развлекающим публику дешевыми трюками. Впрочем, и искупительная гибель Кенни, истинный смысл которой каждый раз проходит мимо его друзей, гибель эта выходит в тираж, как и полагается в наше время. Но, во всяком случае, дети, друзья Кенни, хотя и не воспринимают речь Кенни всерьез, но все-таки понимают ее, потому и выходят сухими из воды, предвкушая рай. Зрители же вовсе не способны разобрать его слов, и дальнейшая их судьба остается под большим вопросом. Что же касается взрослых персонажей сериала, то они обладают двоякой природой, заимствуя у детей их сказочность, а у зрителей — их взрослость. Тут уже клиника полная.

С мультяшным Христом тоже не все так просто. В худшем фильме едва ли не гениального режиссера современности финна Аки Каурисмяки «Ленинградские ковбои встречают Моисея», есть одно место, вытягивающее весь фильм. Относительно Матти Пеллонпяя, провозгласившего себя Моисеем, ни у кого не возникнет никаких сомнений: он стопроцентный жулик. Это убеждение взращивается, подкрепляется в течение фильма, пока не рушится напрочь, когда спешащий куда-то Моисей срезает двор, пройдя по поверхности воды в бассейне и даже не заметив этого. Или он сам настолько убедил себя в своей святости, что освятел?

В документальной съемке Каурисмяки похож на шибко постаревшего Башлачева — так же подкивывает сам себе — так же, как, к слову, и Кортасар, на которого тоже можно полюбоваться в нынешнюю эру информационной вседозволенности — так же подшучивает, только совсем уж с каменным лицом и совсем заупокойно, а ведь сегодня шутки, не поясняемые смайликами, таковыми не считаются, и это создает изрядные трудности для журналистов, так же хмыкает в воображаемые усы.

Итак, возвратясь в клеточки классиков, мы открываем незамысловатый путь до неба. Последовательное освоение пространства между экзистенциалистской ямой Камю и облачком, куда, по мнению Камю, совершают прыжок Кьеркегор, Достоевский и прочие. Буквой ли, цифрой ли — освоение. Самая благодатная почва, вернее — ее отсутствие, для осязания методами столь же неуловимыми. Между маячащим мшелым холмиком, нашептывающим: да, безысходность полнейшая, глушь и мрак, а ты возьми и при всем при этом не сделайся сволочью, ты возьми и при полном осознании всей этой бессмысленности, всей абсурдности хорошим человеком будь. Тут отпадает даже вопрос о существовании Бога — есть ли он, нет ли — становится абсолютно неважно. Для удобства можно придержаться какой-нибудь из версий. И между горними высями, в которые сам себя за волосы не вытянешь, в которые если и вынырнешь — то только с приложением внешней силы, и тоже, что характерно — за волосы.

Выстраивается, вытягивается простенькая этическая пирамидка. В основании ее — кружок, на котором никому ничего не должен. По его переполнении нанизывается следующий кружок, когда должен себе, когда не можешь себе соврать, стыдно. А потом — еще один круг, оказываешься в долгу перед всеми. Смотри, чтобы голова не закружилась.

И эта пляска между жизнью и черт знает чем — она не на костях даже, это — пляска португальского побережья, догоняшки с сотней маленьких Стивов Бушеми. В Португалии и в Испании, если верить директору новосибирского крематория, из-за ограниченности тамошних просторов кости покоятся в могиле всего несколько лет, а после — вынимаются и, наверно, перемалываются, или что там с ними делают. Впрочем, на Афоне кости тоже откапываются, подписываются, укладываются в костницы и дожидаются Страшного Суда, а по цвету костей, делаются выводы о степени святости былого их обладателя.

Новосибирский крематорий — это, конечно, то еще местечко. Правда, в тот единственный раз, когда мне посчастливилось это то еще местечко посетить, верблюда там пока не завелось и варенье тоже не варили. Однако, Ньютону прилечь все равно было бы негде от обилия наседающей друг на друга ритуальной символики. Мандалы-шамбалы, иконы-флаконы, все перемигивается и перемаргивается вальпургиевой дискотекой. Я бы не сильно удивился, если бы увидел там полупрофили Христа, Будды и Магомета в духе традиций недавнего славного прошлого. Конечно, все присутствовавшие бабушки, ослепленные злато-серебром, запричитали в духе шоб-я-так-жил и ни под каким предлогом покидать крематорий не хотели.

Тут и лик Марка Гробокопателя, православного святого, тишину гробницы которого питерский музыкант-шумовик Гоша Солнцев, создатель неземных звуковых коллажей, пытался записать на диктофон, будучи на гастролях в Киеве. Святой он, в частности, потому, что всю жизнь копал могилы своим братьям, а когда и его час подоспел, братья-то приходят, видят, что тот уже холодный лежит, и говорят: ну вот, рыл он могилы, рыл, а себе-то и не вырыл. Марк Гробокопатель тогда ожил, извинился, выкопал себе могилу, а потом уже окончательно умер. В общем, Гоше — очень близкий по духу святой. «Шумы России» творят под слоганом: мы подготовим вас к вашей смерти.

Тут и пластилиновые солдатики, хоронящие своего пластилинового офицера. Когда я был маленьким, у меня хорошо получались могилки из пластилина. Очень аккуратными получались. Ощущением уюта, надежности и комфорта веяло от них. Чтобы придать могилкам индивидуальность, я увенчивал кресты различными головными уборами: пилотками, фуражками, шлемами, киверами.  Да, подумал я, лет двадцать назад я сделал бы этому героическому воину первоклассную могилу.

Тут тебе и запуск праха в открытый космос, а при желании, наверное — хоть на дно морское, хоть — министру финансов СССР.

Так и представляется раздел для учебника английского, когда, следом за страничкой, изображающей, например, кухню с пояснениями: a teapot, a plate etc, идет: a coffin, a deadman, a tombstone, a graveyard, a soul… Или, допустим, почетная полка со всякими кубками: участнику первенства района по шахматам, участнику городской спартакиады, а вот и сам участник…

В конце концов, приходит пора основной шоу-программы: церемониймейстер, отчисленный из театрального училища по причине слишком уж ярких проявлений своего таланта, в коих проявлениях с ним могут сравниться разве только работницы загсов, натягивает скорбную мину, придает голосу соответствующую ситуации легкую дрожь и двигает речь в духе модного ныне всеобщего экуменизма с терпким привкусом локального мементоморинга. Кроме того, крестится, подобно стюардессе, показывающей, как пользоваться спасательным жилетом, вводит еще кучу всяких доморощенных ритуалов и, наконец, заводит любимую песню виновника торжества. В данном случае ею оказалась песня про коней привередливых. Черт возьми, единственная песня, которая не выглядела бы надуманной в этой обстановке — это песня про кому че, кому ниче. И кто, блин, услышит стоны?

И пепел к пеплу, и прах к праху, и вьется кадриль португальская, отвоевывая миллиметр за миллиметром территорию незримого, неизмеримого фронта, без земли под ногами.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак