Демид Рабчевский

21 Окт
2011

Родился в Мурманске в 1994г. Публиковался   в  «Хибинском вестнике»,  альманахе «Площадь первоучителей» и литературной газете «Терракота». В разные времена был разнорабочим Североморского АТП  и  волонтером  Соловецкой археологической экспедиции.

 

 

 

 

 

 

 

Чередой за вагоном вагон…

Нина Ивановна Райзахер стояла у кастрюли с пельменями и смотрела в окно  на догорающий закат. Из ванной доносились шум воды и слова песни. Внук Сёма мыл голову и пел:

Чередой за вагоном вагон,
С мерным стуком по рельсовой стали,
Спецэтапом идет эшелон
С пересылкой в таёжные дали…

Нина Ивановна прислушалась к песне, и память неотступной волной нахлынула на нее…

 

…в сорок девятом году на одной из летних сцен Ленинграда выступала малоизвестная певица. Слушателей собралось  немного. Ниночка Артемьева, только что поступившая на литфак ЛГУ, сидела на скамье и прилежно слушала. Внезапно справа от себя она услышала шорох: к ней подсел молодой человек в белом костюме, с длинным носом и глубоко сидящими глазами, которые делали его похожим на Кафку. Густые иссиня-чёрные волосы были зачёсаны назад, а на загорелом лице проступала белая сияющая улыбка. Он наклонился к уху Ниночки и негромко сказал:

- И вы таки хотите думать, что это хорошая музыка?

- Да-а…- Ниночка в растерянности повернулась к незнакомцу.

- Вы, на минуточку, ошибаетесь. Пойдёмте, я покажу вам хорошую музыку.

Он махнул рукой, приглашая.

Всё было так внезапно, что Ниночка тут же последовала за ним, даже не задумываясь, стоит ли идти. Они шли молча, только изредка переглядываясь, спустились в метро, приехали на Васильевский остров, попетляли по дворам и вышли к старинному, дореволюционной постройки дому в облупленной краске. Поднявшись по лестнице, они оказались у двери коммунальной квартиры, перед надписью у кнопки звонка: «Иванов – один звонок, Алиханов – два звонка,  Шнаерзон – три звонка, Опанасов – четыре звонка». Спутник Ниночки уверенно позвонил три раза. За дверью раздались неразборчивые голоса, топот, а он торопливо сунул руку Ниночке и быстро прошептал: «Ося, Ося Райзахер». Глаза Ниночки округлились, но уйти было невежливо, тем более что дверь уже распахнулась, и кудрявый человек в жилетке, с очками на кончике носа, закричал, раскинув руки:

- Ося! Какие люди! И что это мы таки не заходим? А? И кого это ты там привёл? Проводи скорее мадам, как вас по имени?

Ниночка в растерянности обернулась к Осе и, протягивая руку для пожатия, сказала:

- Нина Артемьева.

Вопреки ее ожиданиям Шнаерзон не пожал руку, а поцеловал, а затем повёл Нину в комнату, держа её ладонь, будто танцевал вальс. Ося последовал за ними.

- Садитесь, мадам, будьте как в дому, квартира Григория Шнаерзона к вашему расположению!

Ниночка села на край дивана и скромно положила руки на колени. Ося же, опершись на спинку дивана, закинул ноги на стол, сбросив этим оттуда несколько листов папиросной бумаги, и закурил. Нина огляделась. На стене висели несколько портретов Сталина и Ленина и картина «Ленин на I Всероссийском съезде РСДРП». Григорий закрыл дверь на два замка и, опираясь  о стену, стал переворачивать картину за картиной. На оборотах вождей оказались портреты каких-то незнакомых Нине людей, а за большой картиной обнаружилась фотография человека в лётном шлеме в кабине самолета.

- Антуан де Сент-Экзюпери… Таки что вы хотели? Или мы выпьем?

Нина поморщилась и неслышно сказала: «Я не пью» – но не была услышана.

- Ниночка хотела музыку… – За словом «музыка» последовала многозначительная пауза. – И у тебя таки есть её.

- И ты таки хочешь сказать, что Ниночка – надежный человек?

- Да чтоб я сдох, если что… – Осип незаметно для Шнаерзона показал ей кулак, а затем подмигнул.

- Ну давайте, мадам. Вы таки должны молчать, как рыба, и желательно фаршированная…

С этими словами Григорий подошёл к обшарпанной тумбочке у окна. Ниночка не поверила своим глазам, когда он открыл верх тумбочки, в котором обнаружился диск проигрывателя, затем створки тумбочки – там были завешенные светлой тканью динамики и несколько ручек над каждым. Под динамиками был небольшой ящик высотой сантиметров двадцать, закрывающийся на ключ. Пошарив рукой за шкафом, Шнаерзон достал ключ и открыл ящик, взял из него папку, вынул из нее пару пластинок, сделанных из рентгеновских снимков, и поставил на проигрыватель. Раздались звуки джаза и песни на английском языке. Ниночка немного испугалась, вопросительно поглядела на Осипа и стала силиться разобрать слова песни. Потом последовало ещё несколько пластинок. Наконец Григорий достал совсем новую, с ещё не обрезанными углами.

- А вот вам Вертинский…

Зазвучала «Пани Ирена», затем «В бананово-лимонном Сингапуре» и, наконец, «Бразильский крейсер». Григорий спросил:

- Ка-а-ак?

Ниночка растерянно ответила:

- Хорошо….

После Григорий и Осип заговорили на непонятном ей языке, закурили, Григорий что-то шепнул на ухо Осипу, после чего тот, делая широкий жест рукой, сказал Ниночке:

- Нам таки пора идти…

- До свидания.

Ниночка учтиво поклонилась Григорию и вышла вслед за Осипом. Был сырой осенний вечер. Осип накинул ей на плечи пиджак и заговорил тихим голосом:

- А где ты живёшь? Я зайду к тебе…

Ниночка не заметила, что он слишком быстро перешел на «ты», и назвала адрес.

- И как тебе у Гершика?

- Музыка непривычная, а… а почему вы… ты называешь его Гершиком? Он же Григорий.

- Мой отец Мендл, но мы должны были записать его Михаилом. Имя неправильное. У нас с таким именем жить нельзя.

- Почему?

Осип промолчал в ответ. Они прошли ещё немного молча, потом Райзахер  спохватился.

- Вот мой дом, если будет время, заходи, запомни номер, - он назвал номер, – потом позвонишь.

Он не предполагал  возражений своим словам, говорил, словно отдавая команды.

На следующий же день Ниночка позвонила Осипу и предложила встретиться. Ей казалось, что он хотел сказать ей многое, но что – она не могла предположить.

Они договорились встретиться у центрального музея военно-морского флота. В семь часов она в новом платье ходила вдоль ряда колонн, как вдруг услышала за спиной знакомый голос:

- Прошу прощения, вы Нина Артемьева или просто прогуливаетесь?

Она обернулась –Райзахер, улыбаясь, взял её под руку и заговорил:

- Ведь ты же понимаешь, что о том, что ты вчера слышала, не стоит особо говорить? Да и вообще? Да ты, я смотрю, не ленинградка. Местная не стала бы назначать свидание тут. – Ниночка вдруг задумалась: «А почему свидание?» – Таки откуда ты? И где учишься? Или так? Но ты понимаешь – ни звука, азохн вей[1]! – Он забивал её словами и вопросами и не давал ответить.

- Да-а, – она сглотнула и кивнула головой, – из Шойны, это в Архангельской области…

- Шойны? Это от слова «шойн»? Или там живут наши люди? – Он осторожно взял Ниночку за подбородок и лоб и повернул её голову, чтобы взглянуть на профиль. – О нет, Ося, ви таки ошиблись. Слушай, а пошли ко мне?

Они пришли в не менее обшарпанный дом неподалёку от музея, в такую же коммуналку. Ося налил ей чаю, долго играл на гитаре  и пел: «Я помню тот ванинский порт…Чередой за вагоном вагон…На Колыме, где тундра и тайга…» Ниночка сидела в волнении, глядела только на Осю, не обращая внимания ни на обстановку, ни на поздний час. Наконец Ося взял заключительный аккорд, откинул в сторону гитару и, сказав Нине на непонятном ей языке: «Зог нит кейнмоль…[2]» – придвинулся к ней, обнял и поцеловал, прежде чем она успела что-либо сообразить.

…Над Ленинградом плыла ночь. Ниночка сидела в кресле, закутавшись в серое одеяло, Ося варил кофе и напевал тихим голосом, периодически поглядывая на Нину:

Заметает пургой паровоз,
Блещет в окнах морозная плесень,
И порывистый ветер донес
Из вагона печальную песню…

Не печалься, любимая,
За разлуку прости меня…

Они сидели в креслах и смотрели друг на друга, поставив чашки на подлокотники.  Осип, будто забыв, что было полчаса назад, рассказывал:

- Так вот, я учусь на третьем курсе института, Гершик – на четвертом, оба работаем электриками на заводе – скоро в инженеры. Мы с ним ляпаем аппаратуру, ведём записи. Только ты понимаешь, – он перешел на шёпот, – ведь это всё незаконно, да и национальность у нас… – Он внушительно провел чуть согнутой ладонью по носу.

- Какая национальность?

По-деревенски простая Нина не задумывалась ранее над этим.

Осип поглядел на нее, как учитель на глуповатого ученика, и вновь отмолчался.

- Мейлэ, слишком поздно – тебя, видно, уже ищут.

Он проводил ее до дома (она остановилась у дальней родственницы). Потом, пошатываясь, побрёл, откинув голову назад и положив руки в карманы…

 

…саксофон надрывно пел, звенели бокалы, Осип и Нина сидели во главе стола и без конца улыбались. Внезапно вышел человек в чёрной одежде и шапочке, которая показалась Нине неуместной, и сказал, страшно картавя:

- А тепегь я спою нашу песню для молодожёнов. Сёма, помоги!

Саксофон завыл протяжную, растягивающуюся музыку, словно таившую в себе роскошь и коварство, а человек запел что-то на языке, полном гортанного хрипения и щёлкающих звуков. Все притихли. Потом Ося подозвал певшего, что-то шепнул ему, тот сказал что-то саксофонисту, и почти вся компания хором грянула «Ломир алэ инейнем[3]». Ниночка испуганно глядела на них. После одного из куплетов Ося поднялся и поклонился, затем шепнул ей: «Когда я толкну тебя ногой, встань и поклонись, так надо…» По команде она выполнила его просьбу. Но после песни человек в чёрном наклонился к ней и вполголоса сказал:

- Мейделэ, их хоб нит гевисн, аз ди бист а йидишклэ…[4] – и обернулся ко всем, приподняв бокал. Нина непонимающе оглянулась, а Ося схватил певшего за руку и с досадой оборвал его:

- Генук, зи’з а гойке…[5]

Тот отошёл, оглядываясь на молодожёнов.

- Что ты сказал ему?

- Не имеет значения.

Пировали долго. Под конец все хором запели под гитарный перезвон «Чередой за вагоном вагон…» Нина со счастливыми глазами подпевала, обнявшись с Осипом…

 

- Изя, Изя! Что ты там задерживаешься? Не бей Катю совком по голове! Иди домой!

Окно коммунальной квартиры было открыто настежь. Нина расклеивала второе.. Щёлкнул замок двериСзади подошёл Осип, едва скинув пальто:

- Шолэм, Нинеле! – и приобнял за плечи.

- Шолэм, шолэм, ты вон погляди! Несносный ребёнок! Второй час зову его, не отходя от окна.

Ося выглянул из окна и заорал на весь двор:

- Изя, какой же ты всё-таки поц! Мамэлэ руфт фар дир[6], а ты не слышишь? Вот сейчас приду я!

Изя, понурившись, пошёл домой. Они сели все вместе за стол, Нина разлила по тарелкам суп. Осип сидел нахмурившись и, едва увидел, что Изя поел, попросил сына выйти из-за стола. Когда за мальчиком закрылась дверь, он заговорил почти на ухо Нине:

- Сегодня взяли Гершика….

Помолчали.

- У него были мои тексты.

Нина уронила голову на руки и заплакала, причитая: «Что же теперь будет…»

Осип обнял её за плечи и попытался успокоить не столько её, сколько себя:

- Может, их не нашли… Квартира опечатана… У него и без меня были, посолиднее. Может, пропустят…

Ночью супруги не спали. Нина подавала Осипу бумаги из его шкафа, а он сидел перед ржавым тазиком и сжигал в нем один лист за другим, тяжело вздыхая. Руки его дрожали. Несколько листов он отложил, и утром Ниночка спрятала пакет в сумку, взяла Изю и, отпросившись с работы, поехала к бабушке в Горелово, чтобы та приютила на время сына и припрятала бумаги…

 

В дверь постучали коротко и отрывисто. Вошли два человека:

- Собирайтесь, Райзахер.

Полуодетому Осипу скрутили руки и подвели его к двери, где остановились. Пришли еще трое и стали копаться в шкафах, но там было пусто. Осипа вывели. Напоследок он обернулся к рыдавшей Нине и запел с напускной бодростью в голосе:

Не печалься, любимая,
За разлуку прости меня,
Я вернусь раньше времени,
Дорогая, прости…
Допеть ему не дали.

 

Последовала череда допросов.

Ниночка приехала посоветоваться к подруге. Та долго думала и ограничилась словами, которые так и резанули по сердцу Ниночки:

- Ты должна подписать всё, засвидетельствовать против него, ты должна сохранить ребенка.

Нина ушла, не простившись.

Ночью она ворочалась, обдумывая подсказанное решение, но долго думать не пришлось – в дверь решительно постучали.

Всё происходило быстро и почти как во сне – допросы, камера, несколько ударов следователя. Потом она помнила лишь, как взяла перо и медленно, стараясь писать как можно более неразборчиво, что-то вывела, подписалась, а очнулась только на улице, спустя месяц после задержания. Она пошла в парк, где, осознав, что случилось, зарыдала и в полуобморочном состоянии просидела до вечера. Когда она пришла домой, то обнаружила, что комнату у нее ужё отняли.

Ночь она провела на вокзале, потом уехала к свекрови. Та поняла всё, едва взглянув на неё. Она не ругалась, не поносила и не кляла невестку. Просто холодно посмотрела на заплаканную и отощавшую Нину и сухо сказала:

- Нужно уезжать. Здесь не стоит задерживаться. Это всё относительно ненадолго.

 

…Через месяц Нина сошла на мурманский перрон с Изей и одним чемоданом. Знакомым удалось выхлопотать ей назначение на железную дорогу кассиром. В конторе ей разъяснили, что придется довольствоваться тем, что есть, и работать на станции Кола. Там же обещали выдать квартиру.

 

Улица Привокзальная в небольшом железнодорожном поселке Станция Кола  сияла едва покрашенными домами. В двадцатом доме, в квартире девять, на втором этаже, слушая стук дождя по крыше, лежала Нина Райзахер, отдыхая после рабочего дня. Изя гулял с друзьями. Его пришлось переписать на ее девичью фамилию.

В дверь позвонили. Нина нехотя поднялась и открыла. На пороге стоял человек с сумкой, коротко стриженный, крайне худой. Он прошептал: «Я от Осипа».

Едва не лишившись чувств, Нина впустила гостя. Он сел за стол и, боясь говорить громко, едва слышно прошептал:

- Я откинулся четыре месяца назад, мы были в Омсукчане. Он уже совсем дошёл, едва ходит… Его должны были перевести на Атку, да видать, уже перевели.…

И молча передал женщине две свёрнутые засаленные бумажки, исписанные карандашом.

Не говоря ни слова, Нина накормила гостя, дала ему денег. Так же, шёпотом, попрощавшись, он ушёл.

Закрыв дверь, она бросилась к письму и, отирая слезы, мешавшие читать, впилась в него глазами.

«Нинеле, наконец я могу писать тебе. Они сказали, что ты сама написала донос, – но я верю, что тебя оклеветали, и всё так же люблю тебя. Мне приходили твои письма, но я не могу тебе писать. Я почти в порядке, правда, ногами уже тяжело передвигать. А перед глазами стоят звезды от кислородного голодания. Это нормально. Прости, что из-за меня тебе приходится переносить переезды и прочие неудобства. Я верю, что скоро я приду к тебе и наши сердца вновь зазвучат вместе. Мы не должны терять друг друга! Нина, я вернусь – мне остался всего год… Я люблю тебя, несмотря на мороз и цингу! Жди! Твой Осип Райзахер, з/к 6542.

Не печалься, любимая,
За разлуку прости меня.
Я вернусь раньше времени.
Дорогая, прости…

Как бы ни был мой приговор строг,
Я вернусь на любимый порог
И, скучая по ласкам твоим,
Я в окно постучу».

Нина упала на кровать и заплакала. Изя пришел, увидев маму и листочек рядом с ней, понял всё и ушёл к себе в комнату…

..О смерти Осипа она узнала спустя четыре года после того, как скелет, обтянутый кожей, оказался в колымской промёрзшей земле. Нина так и не смогла простить себе своё предательство , хотя и понимала, что, даже если бы она не сделала этого, исход был бы таким же…

…В середине семидесятых им дали квартиру в только что построенном доме по улице Кривошеева. К тому времени Изя уже служил в армии. Квартира была трёхкомнатная, и, когда Изя женился, вернувшись со службы, места хватило всем.  Через некоторое время у Изи родился сын Сёма.

Внук напоминал Нине Ивановне Осипа , она очень привязалась к Сёме. С годами она становилась все менее разговорчивой, готовила молча, за столом говорила лишь «приятного аппетита», а остальное время просиживала в комнате, уставившись в одну точку. Раз в год, в октябре, она наряжалась в чёрное и шла в храм, потом вечером выпивала, глядя на сохранившийся портрет мужа. Дети и внук не мешали ей. Она жила как-то параллельно и старалась как можно меньше с ними пересекаться…

…Здесь на каждом бараке замок,
Две доски вместо мягкой постели,
И прожектора луч голубой
Освещал нам таёжные ели,
Не печалься, любимая…

Нина Ивановна не в силах была переносить это. На глазах вновь выступили слёзы, и она, швырнув поварёшку в кастрюлю, побежала в ванную, сорвала задвижку и срывающимся голосом закричала на внука:

- Прекрати петь! Хватит! Замолчи! – И убежала в свою комнату.

Внук непонимающими глазами посмотрел ей вслед, но замолчал.

Из комнаты бабушки доносились глухие рыдания.

Автобус

Был мороз градусов в двадцать. Чудовищные клубы пара и инея окружали дома и так же, как темнота, пугали. Я сел в автобус. Напротив сидел старичок в рваном пуховике и облезлой ушанке. Я устал, окно заиндевело, книги у меня не было, и я понемногу начал засыпать. Вдруг я услышал голос:

- Вы уже хотите спать, молодой человек? А ведь я вам ещё всего не рассказал.

Я вопросительно посмотрел на старичка и встретил хитрый взгляд и беззубую улыбку бескровных губ.

- Посмотрите, молодой человек! Где мы с вами едем?

- В автобусе.

Сосед крайне обрадовался, даже всплеснул руками:

- Нет. Это вагон-ресторан!

- Но почему же?

- Вот смотрите…

Он протянул руку вверх и щёлкнул пальцами. Сейчас же в руке оказался стакан с чаем. Он отпил и с усмешкой посмотрел на меня.

- Знаете, этого не может быть… вагон-ресторан… – Я тоже поднял руку, щёлкнул пальцами и ощутил приятные, чуть жирные на ощупь бумажки. – Видите, мне дали сдачу…

Вдруг к нам буквально свесился небритый мужчина в картузе и синеватой, с двумя-тремя красными заплатами, куртке. Он держался левой рукой за поручень. Странный гость почти проорал:

- Япона мать! – После чего выдержал паузу. – Я, блин, это, «мобилис, блин, ин мобиле», как капитан, блин, Немо, нафиг… – И, словно чтобы это доказать, вытянул свою физиономию, покрытую  синяками, а затем подал каждому свою обмороженную  руку, на пальцах которой недоставало ногтей, и мы – я и старик, – несмотря на брезгливость, пожали её. Капитан  плюхнулся на сиденье рядом со мной.

- Знаете, мужики! Ведь мы с вами плывем  на корабле, нафиг, нет, даже на шлюпке  среди огромного серого океана, блин…

Мне показалось это странным. – Капитан! Разве мы гребём? Нет, это скорей подводная лодка. Нам никуда не деться.

- Верно говоришь!

Капитан щёлкнул пальцами, достал из кармана стопку, налил из оказавшейся (появившейся?) у него в руках бутыли, потом, пихнув под самый нос и мне, и старику, залпом опрокинул в глотку стопарь.

Вдруг рядом со стариком опустился склонный к полноте человек в белой как снег рубашке и чёрной жилетке. На лице его росла  небольшая борода, а в руках он держал скрипку.

- Молодой человек, я таки думаю, что и вы не правы. Мир – ноты, а все – и вы, молодой человек, и капитан, и вы, милейший, – музыка. Мы играем, как инструменты, – переходим из состояния в состояние, из гаммы в гамму. Для доказательства он заиграл разгоняющуюся, с коварно звучащими низкими и высокими тонами мелодию…

Капитан схватил скрипку за гриф и дернул её на себя.

- А мы, значит, пляшем под ваше траляля? Нет, ни под чью дудку я пританцовывать не намерен. Мне тогда положен смычок!

С этими словами он треснул скрипача по голове его инструментом.

Тот ничуть не обиделся, вытянул длинный волос из бороды и, взяв ноту для вступления, наиграл что-то весёлое и фальшивое, изобразив улыбку, скрывая боль, причиняемую натянутым волосом, а затем сквозь зубы процедил:

- Тогда будет вот так.

Вдруг подошла девушка, в одной прозрачной тунике, с кудрявыми темными волосами, спадавшими на лицо. Вся она дышала страстью и в тоже время холодностью и изысканностью. На запястье сверкал тонкий серебряный браслет, а в ушах покачивались подвески. Она посмотрела на каждого вопросительно и остановила взгляд на мне. Скрипач привстал, капитан потянулся рукой приобнять её. Она же твёрдым, немного низким голосом сказала мне:

- Талифа такуми[7].

Я не очень силен в иврите, а потому ответил для верности и на идише:

- Ани холэх… их гей нух дир[8]

Мои спутники вопросительно взглянули на меня, а она, не желая дальше ждать, схватила меня своей хрупкой на вид рукой, вытащила с сиденья и повела рывками  к двери. Я лишь виновато оглянулся на своих спутников. Те что-то одобрительно сказали, а капитан поднял большой палец.

Автобус как раз остановился. Мы вышли.

- Фар вос ди хост мир…мих… – Я стал вспоминать нужное слово.

- Можешь по-русски.

- Зачем ты вынудила меня покинуть столь приятное общество?

- Приятное? Загляни в свой бумажник в левом кармане…

Она повернулась и, покачиваясь, вошла в снег, который сливался с её белыми щиколотками, а затем, попетляв среди окутанных снегом деревьев, исчезла. Я опустил руку в левый карман и обнаружил, что там пусто, потом повернулся к автобусу. Дверь закрылась. Только за решётчатой рамой окон в отогретом глазке мелькнули лица моих попутчиков.

- Ладно… холодно. Пойду выпью чаю. Лучше быть без них… – пронеслось в голове.

Я пошел, подрагивая от холода и вслушиваясь в скрип снега – он был намного приятнее голоса.

 

«Что вам, товарищи, чужая Аргентина, я расскажу вам за историю раввина…»

Врать не буду, сам не видел,
Но сосед рассказывал,
Будто бы из мавзолея
Кто-то фиг показывал.

Частушка

Жил в Черноуховке до революции один раввин. Был он молод, но уже выучился в Иерусалимской ешиве. Слыл он великим учёным, и ходили слухи, что совершал он чудеса и даже летал. Слухи слухами, а на столе у него всегда была свежая птица, а жена раввинова первой разносила по деревне новости, которые с торгашами только через пару недель доходили из Варшавы и Вильно.

А потом началась революция. Завидев красных, раввин взял чемоданчик, попрощался с женой и улетел. Прилетел к белым. Тут его  по форме досмотрели, карточку помяли, чемоданчик отобрали… А он взял и полетел. Ну, тут дядя Михай, что к нему приставлен был, спрашивает:

- А ты чего это вдруг полетел, а, малахольный?

- Да вот жизнь моя так устроена, поумнее. Куда хочу – туда лечу! Ведь в жизни что главное? Коли невзгоды навалились, таки взять и улететь от них!

- Ну ты хоть это… Возвращайся! Хе-х… Уходя приходи, так сказать! Мы тебя ждём…

Улетел раввин, поселился в глухой деревне, стал лесником. Да не тут-то было – пришел в деревню батька Махно. Махновцы раввина чин по чину опознали  и к стенке поставили, а он взял и улетел. Зениток-то тогда еще не придумали.

Прилетел во Львов. Осел там. Устроился продавцом в книжную лавку. Да так легко торговля пошла, что прознало об этом начальство, да и посадили его как чуждый буржуазно-религиозный элемент. А он на этапе взял и вылетел из строя.

В следующий раз нашли его в Харькове, били, пытали, а он как взлетит над следователем! Тот аж в штаны наложил и челюсть вывихнул.

Так его ещё пару раз сажали, а он то с зоны, то с этапа улетал. Поняли, что бесцельно оно, взяли и отпустили. Да только, чтобы в заграницу не улетел и лишнего не наболтал, устроили его на тёплом месте – в наркомат авиации. Секретарём – не секретарём, но при деле. И, что главное, по специальности.

Тут война началась. Раввин наш перо отложил, взял в руки винтовку и ушёл на фронт добровольцем. С назначением определились сразу – попал он в лётный полк. Тот быстро гвардейским стал.

Раввин на Берлин летал, бомбы сбрасывал. Бывало, летит в облаках, лапсердак и борода развеваются, мешок с бомбами и торпедами за спиной, а к пейсам прицел привешен, чтобы бомбы точнее сбрасывать. Радары его не видят, а зенитчики в обморок падают. Немцы в страхе разбегались, крестились и сдавались пачками. Говорят, один немец прибежал к нашим, воодушевившись примером раввина, – решил служить великой стране советов, которая таких бойцов воспитывает, что они даже без самолета готовы на врага лететь, и попросил сделать ему обрезание. Ну, его выслушали, поняли. Помогли.

После войны о капитане авиации даже в «Правде» написали, только о боевой машине как-то умолчали.

Далее жил он в Москве, работал редактором в журнале «Юный авиатор».

А погиб глупо. Решил полетать по осени над дачей, размяться, так сказать, и столкнулся с реактивным сверхзвуковым истребителем. Повредил плечо, неудачно спикировал в озеро, вымок, заболел и умер от простуды.

Больно уж непредсказуема жизнь, и сколько от невзгод не улетай, от судьбы-то не уйдёшь…


[1] Не приведи Господь! (идиш)

[2] Не говори ничего (идиш)

[3] «Давайте все вместе» (идиш) – старинная еврейская свадебная песня.

[4] Девушка, я не знал, что ты еврейка (идиш)

[5] Хватит, она гойка (нееврейка) (идиш)

[6] Мама зовет тебя (идиш)

[7] Встань и иди (ивр.)

[8] Я иду(ивр., идиш,)


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак