ПОЛСЛОВА О ТОМ, ДОКУДА ДОВОДИТ ЯЗЫК

19 Сен
2011

(плюс одно стихотворение Языкова)

Автор: Бажен Петухов

…когда народ обижен (возможно, самим собою — только вчера; а сегодня, с бодуна, уже не помнит кем, и только знает, что обидчик — есть), когда не осталось ничего — а то, что осталось, ничего не стоит (новенький рубль 1980 года, найденный меж страниц некогда дефицитной, плохо изданной книги)… Какое может быть чудо? Ведь мы не заслужили чуда. Милостей ни от природы, ни от Бога не ждали. И не получили. Роются на помойках старики, вколотившие жизнь и бессонный труд в несбывшуюся суперсистему «Буран»; а гималайские ветры на афганском перевале Саланг до сих пор выдувают пепел сгоревших экипажей из мертвой советской «брони»… (Вы понимаете, что поэтому там — уже навеки не чужая земля? Прошла по Кабулу девятая рота. Вы понимаете, что туда уже не вернуться?!).

Искусствоведы знают, что самое очевидное отличие «сыновней» русской иконы от «отцовской» византийской — в цвете. Греческая икона написана на строгом золоте; на этом фоне вечной Истины темны, еще более строги образы Святых. Русская икона — игра молодых, чистых цветов, даже Святые на них веселее; детская молитва Богу народа, который еще не расстался со стихиями. Не наигрался ветром, солнцем и морем… Мы уже поседели — но еще не выросли.

И русский стих — силен русскими стихиями. Возьмите элегию Василь Кирилыча Тредиаковского. Тема человеческих отношений в ней — самая претенциозно-смешная: автор в завитом парике торжественно встает на цыпочки, тщетно драпируясь в ложноклассическую тогу, из-под которой видны еще и деревенские веселые лыковые лапти, и бубнит что-то выспреннее. Ну, прямо «люблю, драгая тя, сам весь тая» — да и только. Но когда Василь Кирилыч заводит речь о ветре, море, о кручах и пропастях Земли — читать его можно и нужно. Тогда просыпается певец, настоящий, причастный лепке строящегося вокруг и всюду Божьего мира:

…Тако дерзостный корабль море на пространном,
Вихрями со всех сторон страшно взволнованном,
Порывается в страну, а потом другую,
И теряючи свой путь страждет беду злую,
То на север несучись, то и на востоки,
Ломящимся же волнам отворяет боки,
То к полудню устремлен, к западу и темну,
С гор ныряет водных вниз, в пропасть как подземну.
Нет пристанища нигде, нет нигде предела;
Воды, пропасть, и, шумя, пена кипит бела.

Воздвигаются водяные горы — и роются жидкие пропасти; огонь блещет во влаге; север становится востоком; стихии переходят одна в другую. И человек вровень с ними. Единство в многообразии — и многоразличие в единстве. Не страшно, потому что еще «нет нигде предела». Детское стихийное исполинство русского стиха, еще от былин… Думаете, что это родство осталось в XVIII веке? — Почитайте Есенина.

Сознаю, что пишу о «немодном»: после живого, но иного Мандельштама и бронзовой Ахматовой писать «полихромные» стихи в России стало несовременно. Но и «новый путь» поэтического самооостраненья (включавший совершенно невероятный для отечественной традиции эталон метафорического отождествления «живое-в-мертвое», особенно сильнодействующего у Пастернака) уже в конце века ХХ завершился Бродским — тупиковым алатырем-камнем на распутье безличных, неотличимых друг от друга, неисчислимых авторов-дольников… Эксперимент создать другой поэтический язык не удался. Видимо, из-за того, что игнорировал некие глубинные данные исконного языкового кода. Сейчас уже не только ученым понятно, что закономерности любой живой лингвы строятся на основе некоей общей для народа-носителя ценностной системы — и ее отражают. Оттого, видимо, французский стих по определению силен «прямой речью», а арабский жестоко богат афористической емкостью констатаций Очевидного в мире (в пустыне нужно успеть сказать обо всем — одним словом)… Мы — не единственные, кто отказывается теперь от путей своих отцов в поэзии; и все-таки, справедливости ради нужно сказать, что такое уже произошло не во всех племенах, языках и языках.

Но куда же плыть? И как мы живем-пишем сейчас? — А по-всякому, если не по-любому: постмодерн ведь. Народ стремительно постарел: империя и сопутствующие ей задачи вообще стоят дорого. Самой значимой русской идиомой последнего столетия волей-неволей приходится считать популярную наколку на ногах бывалых зеков, которую часто можно было увидеть в банях: «они устали». Сбросили с плеч тяжелый сидор — и сели отдохнуть… Мы отдохнем, дядя Ваня. Вот только — там или еще здесь?

Я, собственно, ничего нового не сказал. И знаю это. Обошел-заменил всего лишь несколько общепринятых терминов… А добавить хочу только о том, что для ребенка чудо — это самая малость. Больше ему не дают: спички — опасная игрушка; в лучшем случае можно надеяться на пустой коробок. Но ведь из него можно выпустить на свободу жука. И нужно суметь обрадоваться чуду солнечного взблика, одной тихой волны, пришедшему нежданно на плечо невесть откуда бедному листочку дубовому – подарку ветра… Еще одному данному Богом дыханию. А там, Бог даст, может, и снова за подвиги взяться. С учетом прежних неудач, и целью — новой. «Хорошо бы, братцы, старому — помолодеть, а молодому…» — Но может, обойдемся без славы? Это ведь — солнце мертвых. Желаю вам счастья!

НИКОЛАЙ ЯЗЫКОВ (1803 – 1846)

МОРСКОЕ КУПАНЬЕ

Из бездны морской белоглавая встала
Волна, и лучами прекрасного дня
Блестит, подвижная громада кристалла,
И тихо, качаясь, идет на меня.
Вот, словно в раздумьи, она отступила,
Вот берег она под себя покатила
И выше сама поднялась, и падет;
И громом, и пеной пучинная сила,
Холодная, бурно меня обхватила,
Кружит, и бросает, и душит, и бьет,
И стихла. Мне любо. Из грома, из пены
И холода – легок и свеж выхожу,
Живее мои выпрямляются члены,
Вольнее дышу, веселее гляжу
На берег, на горы, на светлое море.
Мне чудится, словно прошло мое горе,
И юность такая ж, как прежде была,
Во мне встрепенулась, и жизнь моя снова
Гулять, распевать, красоваться готова
Свободно, беспечно — резва, удала.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак