Москва не сразу скурвилась

19 Сен
2011

Авторская колонка Антона Метелькова

Конечно, мы все обречены на поражение. Лишь поражение — честное, без оговорок, абсолютное — и будет настоящей победой. И мир, сей незадачливый кэтчер, расплескивает ладони в нечаянной овации — ну как уловишь неуловимое? И победа становится вдруг поражением. И победа, обернувшаяся поражением, не окажется ли, обернувшись — победой? Впрочем, тут, если тут в данном случае уместно, а главное — увременно, поток нулей и единиц прерывается на значении ноль-пять, монетка перестает вертеться и воспаряет орлом, и всякая речь делается — не о том.

Предположим, срабатывают в искомом нами часовом механизме из мяса и мыслей некоторые ключевые моменты, своеобразные будильнички — неявные, закрыто-переломные — износившаяся ли шестеренка тому виной, проспавшая ли кукушка, непроспавшаяся ли? Конечно, на моментство они, неотвязные петушата, согласятся лишь с оговоркой о непременной протяженности во времени — сродни нескончаемому дню творения, погружению в сон меж двух трамвайных остановок или так далее. Протяженности, ими же и творимой, и отрицаемой же ими. Ну да пусть себе длятся, время — среда податливая, так и просится на круг, руками ласкаться.

Но вот тебе раз — еще вчера ты с работы тащил, а два — и ты уже тащишь на работу. Вот тебе и взрыв вкуса, вот тебе и бараний рог, ю-ворот неосознанный. И от какого такого верблюда двоякогорбого, печи безымельной пляс вести?

Или вот, опять же, жил-был, по усам текло, а только остановишься, оглядишься — да вроде и не с тобой это вовсе происходит. Будто ты, который ты, остался где-то там, вышел весь, только эхо и катится, ищет-свищет, где бы отразиться. Сидишь теперь и смотришь кино с человеком, так на тебя похожим – вот же, обвел его мелком, ан нет, тут-то было, но — нет. Берешь, конечно, себя за шкварки, в предполагаемый контур впихиваешь, да не по размеру он – здесь торчит, там обвисло, ветер гуляет в прорехах.

А все рядишься дурак-дураком. Да какого ж ты рожна в блаженные-убогие-кликуши лезешь, если у тебя, как Кураев говорит, полтора высших образования на переносице и за пазухой осень. Назвался груздем – так и знай-подпрыгивай над землей – выше ножки, выше ножичка, прочь из кустов, не ложися на краю!

Вот ведь славно! А вот эка я с Всевышним-то уживусь, эка залезу на водонапорную башенку, ножки-то свешу, солнышко встречу да и помолюсь с высоты. Оно конечно, да ведь на водонапорной башне любой вычудок помолится, ты вот попробуй — сопли подбери, сходи на службу. Но и это, понятное дело, всего только — не запятая даже — точка зрения на структуру кристалла, на решетку между городом и деревней, поистершуюся со всеми чудесами.

И вроде все с этим, и бытие определяет курицу, но что вы, что вы, давайте разберемся, что ж я вам — раб, в самом деле? Ну а как же ж не раб, покуда в колодках двух цифирей живешь? Покуда живешь. Тут уж выбирай — божий ли, всего хорошего, что в тебе гнездится, раб любви, раб свободы — разрешившийся оксюморон, или — раб княжий, обезьяний, раб-раб. Разберемся, собирать-то кто будет?

Ну да Бог с ним. Лезешь ты в короткие свои штанишки, не лезешь, а заведомо запинаешься о почти неизбежную растяжку, когда ну вот и помылись — да ведь я уже это видел и не увидел ничего путного. Видел своих родителей в годах, в которые сам теперь угодил, и дальше, дальше. Перешагнул, стало быть, за горизонт, а назад-то и нету брода. Укатился, ясно солнышко.

И вот взять, чтоб жилось же людям, да и сделать этот потайной перевал очевидным. Ну, вот взять, к примеру, и ввести, и вести непрерывный мониторинг среднего возраста по государству, с точностью до дня, скажем. И как только правоверный гражданин черту среднего возраста перескакивает, сразу выдавать ему малиновые штаны взамен желтых. Прокатилась, допустим, война какая, раз — постарел средний возраст, заряжай народ в малиновые штаны раньше ожиданного. А то наоборот — голод-холод как вдарили, как начали мереть старцы немощные, так и сымай свои малиновые, обратно шуруй, в желтые. Интриги всякие начнутся, что ты. Другой край дрейфующей льдины, уносящей пингвиненка Лоло навстречу солнцу. И человек, как существо, по нелепости своей, всякой свободы бегущее, от краю до краю мечется, пока не раскололась на полбулки новоукраинского.

И действительно, возникают определенные механизмы, помогающие этому мечтателю добиться некоторой самоидентификации. Боже, разумеется, упаси от иных веток памяти, от заезженных рельсов, окутанных диэлектрическими перчатками из перекрученных диафильмов, калейдоскопов, компостеров, автоматов с газировкой и прочей гранфаллонщины а-ля рюс. Напротив, свернув на замшелый запасный путь, от каких только удивительных островков не отталкиваешься, лишь бы не удержаться на поверхности этой неустойчивой субстанции, этого времени.

В 2009-м году мне случилось побывать на фестивале «Усадьба-Джаз» в Архангельском. В первый день хедлайнером был «Аукцыон», усиленный Волковым, Герасимовым и отсутствием барабанщика Шавейникова. С ног сшибал будь здоров — не чета последнему концерту в Новосибирске, когда в «Рок-Сити» набилась удвоенная вместимость заведения, поскольку рок-ситизены обещали привезти группу еще летом, лето было 2006-м, афиши повесили, билеты продали, все дела, правда, оказалось, что, прежде чем обещать, следовало бы наверно с самой группой договориться. Тогда-то, конечно, договорились как-то, но уже только на осень. Зато, надо отдать должное, один летний билет на два осенних меняли. Вот и набился полон кабачок, как сельди в шубе. Да еще и Гаркуша, старательно исполняющий роль Гаркуши, и Федоров, решивший, что завязываем, когда у него струна порвалась минуте на сороковой, и вообще – точь-в-точь старики немолодые, которые по липкий рубель прилетели.

Совсем не то в Архангельском — там они на диком драйве отдубасили «Девушки поют» и старыми песнями додубасили. На следующий день фестиваль закрывала Нино Катамадзе, вот только я на нее не попал, а пошел буто смотреть.

Буто — это такой японский авангардный пластический театр. Переводится буто как тяжелая поступь. Изобрели его лет пятьдесят назад трое японцев, из которых двое с жизнью уже разминулись, а последний — парализованный весь, кроме одного пальца, его на сцену выкатывают, и он пальцем этим целые залы собирает. Наше буто от японского, конечно, отличается, но тоже здоровско. Когда в разгаре перформанса, минуте на сороковой, внезапно закончился шумовой саундтрек, актер, не роняя образа, подошел к окну, открыл его, и представление, не прерываясь, продолжилось под звуки улицы.

Так вот. Из-за буто, на которое записалась моя жена, у меня оба фестивальных дня пропадал второй билет, и если в первый день я взял с собой товарища, то назавтра он пойти не смог, и я часа два, совсем не будучи уверенным в согласованности своих действий с буквой закона, потупясь этаким фарцовщиком, который если кого и облапошит, так только себя самого, предлагал на станции Тушинской лишний билетик. Все закончилось, верней — продолжилось, благополучно, и я еще застал прекрасного Олега Нестерова с Капеллой берлинских почтальонов, неунывающих вестников праматери рок-н-ролла. В остальном же, как справедливо заметил мой товарищ, на сцене правили сплошь виртуозы. И проиллюстрировал свою мысль следующим историческим анекдотом.

Возвращается поддатый Башмет домой. А лето как раз случилось, он на даче-то и жил. А по соседству с дачей Башмета — дача Михалкова. Проходит Башмет мимо, а там пальба-гульба, торжествуют чего-то. Ну и Башмет под легкую руку попался, хватают его, за стол сажают, да в аккурат по соседству с Путиным. Налили вина до краев, ну, говорят, ты, как опоздавший, тостуй. А Башмет, он чего-то затушевался, да руки спьяну похаживают — он возьми, да и плесни нечаянно на Путина со своего стакана. Ну, все сразу забегали, рубашку новую тащат, то-се. А Путин салфеткой вытирается да и приговаривает: ну, виртуоз, бля.

В общем, на этом фестивале я понял, для чего подобные опен-эйры проводятся. С самого утра футбольных масштабов поле меж дворцов осваивалось многочисленными выходного настроя семьями. Шезлонги, зонтики, картинки-корзинки-картонки, полный набор, короче. Живет, значит, жена с мужем некоторое немалое количество лет, и так они уже пообжились, что и не знаешь даже, чего на день рожденья подарить — и шуруповерт-то у него уже есть, и атлас автодорог есть… Бац! — набор для пикника, точно! Ну, а чтобы наборы эти в кладовке не ржавели, некая инициативная группа берет и устраивает фестиваль на открытом воздухе. Тут уже другой уровень включается, частная инициация переходит в массовую. И никаких штанов.

Таня мне говорит: слушай, а почему в «Трамвае» твои стихи один раз опубликовали — и все, у тебя же еще куча всякого есть? Ну, говорю, Тань, много ведь хороших поэтов, всех не перепечатаешь. Ну смотри, говорит, вот у тебя же есть авторская колонка — ты можешь под ее прикрытием сказать, скажем, так: а закончить я бы хотел следующими строками поэтического склада… Или так: на сей, мол, раз решил в стихах я изъясниться.

И действительно, составлять стиховидные строчки гораздо проще, когда задан некоторый флюгер. Несколько раз я зарифмовывал для Тани, удостоившейся участи массовика-затейника, всякие сценарные штуки.

 

Я Джек-Воробей,
Обошел сто морей,
Разогнал сто чертей,
Заморил сто червей!

Самым ловким, самым метким,
С кем хоть завтра же в разведку,
Пусть достанется мой ключ
Из Страны Багровых туч.

А то – бери выше – кричалки, приуроченные к году молодежи.

 

Если ты с будущим в ногу идешь,
Имя тебе – молодежь!

Если ты смело вперед глядишь –
Все у тебя впереди!

Трудноуловимая проба на зуб ощущения, обозначенного Сашей Соколовым как ужебыло.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак