Курехин

19 Сен
2011

Автор: Илья Симановский

«Не могли бы вы [сыграть] что-то в манере би-бопа, хард-бопа… сделать вещь мейнстримовского характера, которая была бы приятна и адекватна подавляющему большинству слушателей?»

Курехин играет, зал наслаждается — наконец-то звучит что-то благозвучное, понятное, привычное. На лице Курехина вежливая скука. «Хотелось бы показать больше музыки, которая подготовлена специально для программы, поэтому такие экзерсисы совершенно бессмысленны…» — говорит он, отходя от рояля.

Самое поразительное в этом выпуске «Музыкального ринга» — не музыка «Поп-механики», не происходящее на сцене и не реакция зрителей. Самое поразительное — пропасть во времени между Курехиным и залом. И даже — между Курехиным и его же музыкантами. Прошло почти четверть века, и он остался единственным современным нам человеком на этой записи. Сергей Курехин похож на архитектора, который приглашает людей в дом нового типа. Одни топчутся на ступеньках, осторожно заглядывая за порог, другие возмущаются и тянут остальных назад, кто-то уже внутри и радостно осматривается. Но ни один еще не освоился, ни один не знает точно, что будет здесь жить. Это знает один архитектор. Похожее ощущение испытываешь, читая письма Пушкина — за исключением небольших поправок на эпоху, это сегодняшние мысли, сегодняшний язык. Многих писателей ХХ века невозможно читать, не ощущая запаха нафталина. Это и есть, наверное, отличительный признак гения — он современен будущему, потому что сам его создает.

Когда сегодня идет активное обсуждение, являются ли искусством экспонаты выставки «Осторожно, религия!» или акции арт-группы «Война», хорошо бы вспомнить, что без Курехина сама постановка этих вопросов в нашем обществе была бы немыслима. Это его постоянно обновляющаяся «Поп-механика» приучала крайне консервативного советского и постсоветского слушателя к вопросам: а что если происходящее на сцене — не издевательство, не игра в сумасшествие, а искусство? Что если искусство не обязано быть статичным или гармоничным в классическом понимании? Что такое искусство вообще? Курехинские концерты и перформансы озадачивали, заставляли мыслить, переоценивать, пересматривать уже сложившиеся понятия, подтягивали общество, которое в своей массе (и не по своей вине) не продвинулось в своих познаниях дальше джаза и «Битлз», и готовили его к новому, пафосно говоря — к свободе.

У менее обаятельного и талантливого человека, чем Курехин, скорее всего, ничего бы не получилось — его выступления прошли бы по разряду клоунады или стали зрелищами для узких групп интеллектуалов. Однако для своих причудливых театрально-музыкальных холстов и краски он подбирал самые яркие и знаковые для различных групп населения — видные представители советской эстрады соседствовали на сцене с оперными певцами, фри-джазовыми музыкантами, концептуальными поэтами. Основой «Поп-механики» были рокеры, — зачастую слабые как музыканты, но зато творчески пластичные и готовые к экспериментам. Именно поэтому Курехин был в этой тусовке — вряд ли зарождающаяся советская рок-музыка была ему ближе классики и джаза. Дело было в людях — они были готовы к новому, будущее надо было делать с ними.

«Он мог быть таким, как Бетховен, но зачем? Уже был Бетховен. Он должен был быть кем-то еще»

(Сергей Шолохов)

Пожалуй, главное в Курехине-художнике — почти фанатичная жажда новизны, непрерывная борьба с идущей по пятам скукой. Практически во всех его интервью сквозит одно и то же — стремление найти, ухватить эту свежесть, которая сразу теряется, едва на ней зафиксируются пальцы — и ее уже надо ловить снова — так же безнадежно. Этот сизифов труд рождал то искусство, радость от которого доставалось другим, а художнику приносило лишь короткое удовлетворение, с последующими тоской, досадой, разочарованием.

— Вы делаете музыку для себя <…> или для других?

— Думаю, что я делаю музыку только для других. Потому что кроме усталости мне мои выступления не доставляют ничего вообще. Никакой радости, ничего.

(фрагмент передачи «Музыкальный ринг»).

Тоска по новизне привела Курехина к тому, что многие не могут ему простить до сих пор — к его играм с политикой, ведь этой краской он еще не пользовался. Но, возможно, если бы не смерть Курехина, идея политической партии была бы доведена под его художественным руководством до полного абсурда, пародии, размытия границ с театром, оркестром, уличным искусством. А значит, стал бы вероятным новый сдвиг в массовом сознании, как тот, что удалось осуществить в 1991-м.

— Тогда известность среди широкой аудитории принесли именно эти выступления.

— Да, естественно. Эти мудацкие грибы.

(из интервью Владиславу Бачурову и Сергею Чернову)

Абсурдно, несправедливо, но Сергей Курехин стал знаменит в первую очередь не как крупнейший композитор своего времени, не как выдающийся музыкант и даже не как режиссер созданного им небывалого жанра под названием «Поп-механика». Этот факт не мог не вызывать законного раздражения как у самого Курехина, так и у ценителей его таланта. Почему так произошло?

Ответ, вероятно, прост: рядовая по курехинскому счету мистификация оставила след в истории страны. Как иначе объяснить тот факт, что сейчас, спустя двадцать лет, тот эфир с Курехиным и Шолоховым помнят практически все, кто видел его тогда, в 91-м? Телевидение, как и пресса, — жанр, не рассчитанный на долгую жизнь, и если начать перечислять то, что запомнилось миллионам, — окажется, что это в основном документальные кадры — объективно сильный материал, не обязанный своим появлением таланту создателей. Слезы Родниной на Олимпиаде-80, Сахаров на трибуне в 89-м, Лебединое озеро в августе 91-го, страшные эфиры октября 93-го… Заметим, что каждый такой эфир намертво спаян с годом появления — не перепутать. Нельзя перепутать и год того эфира программы «Пятое колесо» с Шолоховым и Курехиным, несмотря на то, что это был фарс, постановка, розыгрыш — вроде бы низкий жанр, к тому же никак не привязанный к событиям «за окном». Видимо, именно тогда был пройден какой-то последний рубеж, означавший освобождение сознания и явившейся точкой невозврата.

Конечно, этим эфиром был нанесен удар по репутации телевидения как источника информации, заслуживающего доверия или, по крайней мере, серьезного отношения. Это был не такой жесткий социальный эксперимент, какой провел в 1938-м Орсон Уэллс, подав «Войну миров», как репортаж с места событий, но, как бы сейчас сказали, месседж «думай своей головой» в передаче, несомненно, содержался. Это оказалось не главным, — увы, популярность конспирологических теорий, подаваемых с телеэкрана, высока и сегодня. Важнее было другое.

К тому моменту шутки и издевательства над советским строем уже давно не требовали смелости, да и имя Ленина уже не было сакральным. Однако и продолжавшие держаться за светлый образ Ильича, и сочиняющие про него дерзкие анекдоты существовали в двумерном пространстве, находились в одной плоскости, которую теоретически еще можно было развернуть, как шахматную доску. В юморе про Ильича и советскую власть главным был градус накопившегося раздражения. Мистификация Курехина и Шолохова дала третье измерение, в котором было возможно говорить о Ленине, как предмете абсолютно постороннем — Ильич впервые оказался не актуальной политической фигурой, а мифом, игрой ума, оболочкой, которой можно было придать любое значение. «Кому вы страшны? Вы ведь всего-навсего колода карт!» — сказала Алиса и все изменилось.

Анекдот про Ленина можно объявить издевательством, но протестовать против постулата «Ленин — гриб» невозможно в принципе, этот тезис по определению непобедим. На него может быть только одна реакция — смех, и этот смех освобождения запомнился людям надолго.

«Мне нравятся голландские деньги. Во всех странах на этих важных бумажках изображают сумрачные лица великих людей. А в Голландии — зайчики, кошечки, собачки. <…> Если бы <…> изобразили на наших деньгах, например, трех поросят, то отношение к деньгам сразу же изменилось. У нас деньги олицетворяют силу, а должны олицетворять жизнь. Это формирует психологию народа, принцип мышления».

(журнал «Огонек», из статьи «Курехин»)

Он предлагал статуи Ленина не сносить, а перемещать их в другой контекст — например, ставить их на морском дне или на неприступных пиках. Сегодня, когда со дня смерти Курехина прошло пятнадцать лет, ему так и не поставлен памятник. Не поставлен памятник и прощанию России с коммунизмом — если не считать пустующее место Феликса на Лубянке. А может быть стоит поставить памятник… телепередаче — последний памятник Ленину и первый — Курехину? Да и 17 мая 1991 года — не худшая из точек отсчета. Поменяем принцип мышления… как завещал нам Сергей Курехин.


 

3 Комментариев to “Курехин”
  1. Влад:

    сорри- я знал это позавчера…
    ответьте лучше -к каким сферам он был подключён?
    то-то же…
    в поликлинику его в своё время сдать…для опытов…
    не каждое столетие инопланетяне в миру светятся…
    а статья…
    статья как статья..
    банальная на троечку статья..

  2. Влад:

    уточню-добротная банальная на твёрдую троечку статья…

  3. молодец. умница. правильно!
    ККК-Махно-71
    15 ноя 11

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак