Кантилена

19 Сен
2011

О повести Петера Хандке « Детская история»

Автор: Иван Полторацкий

Третья повесть из тетралогии Петера Хандке — «Детская история» завершается гордым ликуюшим гимном, кантиленой неизбывного счастья,

, ,

а открывается эпиграфом:

Так закончилось лето.
А следующей зимой…

Между этими точками отсчёта — тягучий проницательный текст, подобный движению зубчатой бороны, глубоко вспахивающей потаённые слои земли, переворачивающей и поднимающей их под ровносветящее солнце. Что-то великое и животворное есть в этой чернозёмной, ровными рядами пропаханной прозе. Возьми из неё, согласно пропускающей способности своего сознания, ровно столько, сколько сможешь унести здесь и сейчас. Не имея жизненного опыта в рождении и воспитании ребёнка упускаешь львиную долю смысла, но есть представления и ожидания, наблюдения и обобщения, в конце-концов – собственное взросление: то, что позволяет считать книгу своей, пусть даже и на вырост.

В круг представлений подростка о будущем входило и представление о том, что когда-нибудь он будет жить вместе с ребенком. В его сознании это связывалось с бессловесной союзностью, переглядыванием, присаживанием на корточки, неровным пробором, счастливой равновесностью близости и отдаленности. Один и тот же свет окрашивал этот повторяющийся образ: сумрак собирающегося дождя, в пустом дворе, посыпанном крупным песком и обрамленном каймой травы, перед домом без ясных очертаний, но всегда ощущаемым спиной, под сводом сомкнувшихся крон высоких раскидистых деревьев, шуршащих тут и там. Мысль о ребенке была столь же естественной, как и две другие надежды, отнесенные к будущему, одна из которых рисовала жену, определенно предназначенную ему и уже давно движущуюся тайными кругами в его направлении, другая же обещала такую профессию, существование в которой сулило лично ему достойную свободу, – все эти три мечты, надо сказать, ни разу не совмещались в одной картине».

Женщина скоро уходит из повествования и мужчина остаётся с ребёнком один, по необходимости осознавая своё существование с новым центром тяжести жизни

Вот почему в это первое время, когда он остался один с ребенком, для него было таким счастьем продолжать изо дня в день начатую до того работу. Едва миновал час прощания, совпавший с дневным сном ребенка, как взрослого уже потянуло укрыться поскорее, почти по-воровски, в своем начатом творении, и первая же найденная связка, от которой можно было двигаться дальше, возвестила собою триумфальную победу над ходом событий во внешнем мире (и это «дальше!» того дня стало для него впоследствии его тайным лозунгом).

Ребёнок-и-мужчина растёт, постепенно в его жизнь вклиниваются другие, текст оседает всё глубже и глубже, становится всё теснее, пробуриваясь к самым недрам, иногда проваливаясь до первого первобытного лица. Остро и больно преодолевается проблема чужеродства: ребёнок-и-мужчина переходят из школы в школу, учатся говорить на чужом языке и жить по чужим правилам, созидая и выпестовывая своё верное понимание жизни, заключающееся в том, что «красоту плохо видно». В день своего десятилетия мужчина-и-ребёнок, вооружившись лаком и кисточками, целое утро проводят среди деревьев, закрашивая свастики на всех скворечниках в ближайшем лесу, — один из мимолётных пейзажей.

И снова наступила весна. Был непривычно мягкий для здешних широт солнечный день, пронизанный трепетом легкого ветра. Ребенок стоял посреди двора, посыпанного песком. Площадка слегка поднимается в гору и там, на заднем плане, обрамляется рядом кустов. Ветки колышутся, открывая разворачивающиеся на глазах черные глубокие пространства, в гармоничном согласии с развевающимися на переднем плане волосами, как это было почти десятилетие назад во время одинокой прогулки у чужеземной реки (только волосы теперь стали длиннее и в них появились темные прядки), и ребенок, овеянный этим сплошным неистовым колыханием, уходит в эти пространства, на край света. Подобные мгновения не должны исчезать бесследно, и они не должны быть забыты: они требуют продолжения, дабы они могли парить дальше, они требуют мелодии, дабы могла сложиться ПЕСНЬ.

 

Повесть становится кантиленой, в которой, «по словам поэта увековечивается полнота любви и всякого неизбывного счастья», Аполлон возвещает ребёнку-Иаму, — провидцу из оды Пиндара:

Восстань, дитя,
Ступай вслед за вестью моей
В край, приемлющий всех

Отец с сыном, плывут на корабле, серьёзно и на равных беседуя друг с другом, приближая к себе раскрывающееся над их головами низкое небо; мужчина провожает ребёнка в школу, потом его заменяют другие дети, растворяющиеся в пейзаже, переходящем в музыку, обнажающую первооснову бытия, ради которой нам стоит длить жизнь, превращая своё отцовство и материнство в ниспадающее сияние раннего осеннего утра,

в музыку, тишину и таинство и бесконечный пейзаж.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак