Как агония волшебства

19 Сен
2011

Виталий Науменко. Юноша в пальто. М.:Издательство Руслана Элинина, 2011.

Одна из наших встреч оказалась для меня постыдной. Я не смог проводить его на поезд, потому что не мог подняться с кровати, охваченный диким и нестерпимым ужасом, и пытаясь это скрыть. Черный вокзал, двор, черный, лиловый, как чай и коньячные разводы. Поэт Виталий Науменко всегда казался мне путешественником, и лучшего соответствия латинскому имени мне не подобрать. То, что он называет «бурятским солнцем», его способность переплыть горное озеро и некоторое отношение к раздетой музе не вызывает придирок к определению — это поэзия переносит на койке плацкарты воздух южного моря. Сам Науменко представляется кем-то похожим на негритенка, освоившего врожденную певучую русскую речь и подчинившему этот песенный лад латинскому, еще родовому строю.

И хотя его речь вся пронизана горечью, эта горечь смугла и находит утешение в самом элегическом рассказе. Это голос одного из поэтов, описанных в лимбе Юрия Одарченко: они воздевают плазменные руки и говорят на непонятном языке. В случае Науменко это не «забалтывание бабульки» и не детская болтовня: хотя жалкость и температурная горячечность ребенка присущи этой речи.

Но я слышу залетейские ваши слова,
хор и шорох стрёх — (остальное враки) —
как агонию волшебства,
спичкой вспыхнувшего во мраке.

«Темное нежгучее солнце» не светит, но греет в этих стихах, полностью отданных пандемическому любовному началу, блуждающая Психея со своими лепешками прямой дорогой попадает в «обратно», а байкальская омулевая бочка, из которой глядел оспиртованный мальчик, напоминает скорее не приключения князя Гвидона, а элегию Гуго фон Гофмансталя: «Многие обречены лежать тяжким телом в спутанных корнях».

ты ли сквозь египетскую тьму,
мальчик заспиртованный, глазел
в окна, как чудовище из банки?

Поэтическое скитальчество индейца-Науменко, который не раз пересекал всю страну, не занавесило его лицо сеткой литературных резерваций. Природная смешливость (забавно, но, будучи в Новосибирске, поэт малиновой гелевой ручкой решил зарисовать в блокнот скульптурную группу возле театра оперы и балета, как будто озорничая, пририсовывал усы и носы изобретателю бертолетовой соли) не помешала ему грустить. Смерть и забвение иркутских друзей не превратили его в усталого могильщика, точно какая-то сила все время удерживала его на плаву этой стороны жизни. Однако эта же сила заставила его произнести одни из самых страшных и точных русских стихов о болезни и смерти, написанных словно глазами мертвого.

Но в тебе я другую видел —
Ту, обжившую коридор,
Что, жалея, желает выйти
Этой жалости на простор.
Боль больнее чужой, а злоба —
Как роса на цветах, и пусть
Ты в словах заблудилась, чтобы
Знать безумие наизусть.

Название книги Науменко вполне объяснимо словами ее персонажей: пацанов, девочек-переростков, говором пьяных мужичков: но «конь в пальто», как бог из машины, смоляной идол, говорит о настоящем, а не раскрашенном дикарстве, которое прикрыто тонкой тканью этой речи. Я бы назвал эти стихи колыбельной Солнцу, проходящему Гибралтар.

Город, город – выгоревший сад,
Где проходит юноша в пальто,
Улицу и мир не узнавая.

Но даже такая непрерывная, болеутоляющая, забывчивая речь бьется в один жестокий предел. Блуждая по Москве в другую нашу встречу, мы вдруг утратили узнавание мест, ведь всегда есть такие переулки и улицы, за которые знаешь, что «дальше никогда не пойдешь». Что-то остановило Виталия Науменко, и он вернулся домой. А меня понесло дальше, и через пять минут я с другим моим спутником впервые оказался у Мавзолея.

Виктор Iванiв.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак