Homo Nudus.Роман без автора и названия

28 Июн
2011

Часть первая.

Эпиграфы

Сюда периодически заносятся чужие, но срастающиеся с ним фразы, которые целыми периодами крутятся у него в голове. Своеобразное его ДНК. Порядок их только хронологический, хотя такое соседство иногда вносит какой-то ассоциативный шум, и с ним трудно мирится.

Чувство собственной ничтожности захлёстывает меня, я пляшу и пою

Не за что биться, нечем делиться…

И нужно было бежать все быстрее, с почти пулемётной частотой захлопывая за собой двери…

Ни о чем не нужно говорить,
Ничему не следует учить,
И печальна так и хороша
Темная звериная душа:
Ничему не хочет научить,
Не умеет вовсе говорить
И плывет дельфином пожилым
По седым пучинам мировым

По Оке гуляет ветер
Солнце село за Окою
Никому на этом свете
Нет ни счастья ни покоя.

Мы все УЖЕ счастливы, и быть несчастными — это просто способ вот это вот самое счастье осознавать.

Плачь, мы уходим отсюда, плачь…

Комментировать всё это боюсь.

Люблю и благословляю всё, что осталось за спиной.

Ещё он боится людей, в которых, по словам одного странного мыслителя, нет ничего от раздавленной собаки.

______________________

Черновики

Отстань, говорю, отстань, не дави моё сердце босыми пятками, как виноград.
Не бейся ночною бабочкой, лучом солнечным о стекло.
Шавкой уличной не тычься в руку, не заглядывай мне в глаза,
Сколько можно пинать тебя и слышать этот скулёж.
Не проси, как бомж, на хлеб, на дорогу, я знаю, зачем тебе, запрещённый приём.
Я устал от этих букетов, этих подкидышей, больных, но не вянущих никогда.
Не маячь днем и ночью в зеркале заднего вида, не пахни детством и октябрём,
Не стой под дождём и снегом на всех перронах, куда приходят мои поезда.
На … мне это твоё внимание, твои слезы, жертвы твои.
Что мне с того, что я зеница — да хоть бревно — в бездонных глазах твоих.
Можешь сделать так, чтобы я отражался в глазах других?
Не можешь? Или не хочешь? Уходи тогда, уходи.
Не подкрадывайся странной радостью, улыбкой не взламывай мне уста,
Тоской не привязывай, я знаю, все тузы у тебя в рукаве.
Как же меня достало, что каждым чужим лицом смотришь ты на меня
И каждой голой веткой дрожишь ты в моем окне.
Складываешь планеты по утрам к моему крыльцу.
Надоедаешь снегами в маях, травою выжившей в январях.
Неужели мало тебе десяти минут утром, вечером двадцати минут.
Отстань же, отстань же, Господи. Дай мне забыть, что я всегда у Тебя в глазах.

1.1.3

Мы приобрели обыкновение славить Бога странным способом. Мы оплевываем одно, осуждаем другое, называем скверной третье. Мы превращаем мир в зловонный выжженный пустырь, за границами которого где-то находится Бог, о Котором мы знаем только то, что Он — не все эти гадости. Довольно печальное славословие. Однако, кажется, мир скорее запущенный сад, нежели помойка. Может быть, даже больной сад. И Бог хорош не потому, что жизнь плоха — это была бы слишком недостойная Его слава — Бог прекрасен, потому что Он неизмеримо прекраснее прекрасного мира. Наш свет по сравнению с Божиим светом — не тьма, потому что он свет благодаря Божию свету, благодаря причастности этому свету. Просто он очень слабый свет. И наша немощная любовь — не ненависть и даже не равнодушие по сравнению с Божией любовью, потому что это было бы хулой по отношению к Тому, Кто дает нам силы к этой немощной любви, силы, соразмерные нашей слабости. Да, свеча или лампа, освещающие тьму, если их поставить на солнце, могут отбросить тень даже в направлении своего света. Но, как и солнце, слава Божия не нуждается в очернении мира, чтобы светить во всю свою безграничную мощь. И она будет только ярче и яснее для нас, если мы дадим ей место рядом с нами, если будем благодарны именно ей за блики и отсветы, играющие на глади мира, а не будем с суровым и благочестивым лицом торжественно изгонять ее из земного дома. И если мы отворачиваемся от мира к Богу, то не потому что мир заслужил презрения, но потому что Бог достоин ни с чем не сравнимого внимания. Уходя от мира к Богу, мы должны брать мир с собой, а не оставлять его в тени смертной. С другой стороны, не увидев Бога, мы не увидим по-настоящему ни мира, ни человека, и, не придя к Богу, мы не придем по-настоящему ни к миру, ни к человеку, хотя в обоих случаях последнее и не есть причина или цель первого. Поворачиваясь к Богу, мы в какой-то мере обращаем к Нему и мир. Тогда он становится в самое естественное для него сейчас положение — напряженно, с нетерпением и страданием всматриваясь навстречу грядущему Садовнику, Который излечит его болезни. И тогда нам не придется прощаться взглядами с чем бы то ни было, потому что Он станет ”всяческая во всем”, предоставляя всему жить в полную меру.

1.1.4

Грустное слово — ”совершенство”. Бывает, сердце сжимается от безотчетной тоски, когда его слышишь. Помнишь, друзья задавали вопросы: ”Ну хорошо, представь, вот ты достиг своей счастливой вечности. Что же дальше? Так и будешь вечно сидеть на одном месте, петь гимны и наслаждаться? И не надоест?” Мы всю жизнь боремся и привыкли ощущать движение только по силе преодолеваемого сопротивления. Нам кажется, что при исчезновении сопротивления мы остановимся, движение застынет, полет закончится. Нам станет скучно без усилий. Но совершенство не конец пути, оно начало пути, на котором ничто уже не будет мешать. Мешать отдавать себя. Нам трудно представить движение, которому ничего не мешает, но когда-нибудь мы поймем, что только такое движение и есть настоящее движение, только от такого полета по-настоящему захватывает дух. Совершенная вещь — не та, к которой нечего добавить. Совершенная вещь — та, которой ничего не мешает, границы которой разомкнуты — не навстречу самоуничтожению, но навстречу обретению голоса, которым можно сказать о несказанном, о любви. Будь эта вещь колонной или вазой, будь она человеком.

Мы идем не к вечному концу, а к вечному началу. Наш путь — не путь расставаний. Наш путь — путь встреч навсегда. Мы всегда будем не уходить от, а идти к, и то, к чему мы будем идти, всегда будет бесконечно больше нашего пути. И в то же время оно всегда будет рядом и родным.

Мы не входим куда-то, мы все время выходим навстречу чему-то, кому-то, Кому-то… Может, разлуки и обостряют любовь. Но когда скучно вместе, скучно без боли — это тоже не любовь. Любовь, это когда другой всегда рядом, а ты не можешь никогда на него насмотреться, не можешь до конца отдать себя, просто потому, что оба неисчерпаемы… Не пусты и неопределенны — нет, дорога каждая морщинка, каждая грань, мелочь. Но именно это всё и неисчерпаемо, эти мокрые листья, трава и лужи — в другом…

Эпиграфы

— Я хочу сказать, — воскликнул он с возраставшей горячностью, — что если там на небе действительно есть для меня обитель, то при ней должен быть зеленый фонарный столб или забор, или что-либо не менее предметное, личное, чем зеленый фонарь и плетень. Я хочу сказать, что Господь Бог велел мне любить один уголок земли, обслуживать его и творить во славу этого уголка всевозможные, даже безумные подвиги, дабы этот малый клочок свидетельствовал против всех бесконечностей и софизмов, что рай существует где-то в определенном месте, а не везде, и что он представляет из себя нечто одно, а не все. И я нисколько не удивлюсь, если около небесной обители действительно будет стоять зеленый фонарный столб.

Г. К. Честертон

______________

Accepter de ne pas etre aime: c’est a ce prix que l’on met sa marque sur les choses

1.1.8

Давно испытываю неприязнь к заголовкам. Сегодня подумал: не пробовал ли кто-нибудь писать романы без названий? Если бы я писал, ставил бы три звездочки, как в стихах. Их бы различали, наверное, по первым словам. А я бы уж постарался придумывать такие начальные предложения, которые бы при всем желании в название не превратишь. Не то назовёшь что-то, и оно превращается в какой-то конструкт, в какую-то одностороннюю магистраль. А без названия эти романы были бы как пучки травы, как ворохи листвы, как случайные лужи в парке.

1.1.10

Когда-то он выдумал себе заповедь, вроде гиппократовой ”не навреди”: ”Не наследи”. В смысле, в истории. Заповедь серьёзная, как для зверя зимой.

Когда у него спрашивают, что у него происходит, он чаще всего отвечает словами из песни: ”Происходит зима”. Не в смысле холодов, а смысле блаженной природной бессобытийности, отсутствия всякой истории.

В одной книге описывается, как жарким полднем по пустой пыльной дороге идет девушка, а за ней едет повозка. Автор сравнивал их движение с движением на античных вазах или амфорах. Вроде есть движение, а вроде и нет.

Эпиграфы

Один из самых любимых рассказов, которые когда-либо читал. Пришлось вытаскивать из машины времени

Поэтому помещаю полностью.

СПРАВОЧНАЯ, ПОЖАЛУЙСТА

Когда я был маленьким, у моего отца был телефон — один из первых в округе. Я хорошо помню старый полированный ящик, прикрепленный к стене. Сбоку от него висела блестящая трубка. Я был слишком мал, чтобы достать до телефона, но часто завороженно слушал, как говорила с ним моя мать. Со временем я открыл, что где-то внутри чудесного устройства обитало удивительное существо — его звали ”Справочная Пожалуйста”, и не было на свете такой вещи, которой бы оно не знало.

”Справочная Пожалуйста” могла сообщить какой угодно телефонный номер и точное время. Мой первый личный опыт общения с этим ”джинном в бутылке” состоялся в один из дней, когда моя мать ушла в гости к соседям.

Исследуя верстак в подвале, я случайно ударил по пальцу молотком. Боль была ужасной, но плакать не было резона, поскольку дома все равно не было никого, кто мог бы меня пожалеть. Я ходил по дому, засунув пульсирующий палец в рот, и наконец оказался возле лестницы. Телефон! Я быстро сбегал в гостиную за маленькой табуреткой и притащил ее на лестничную площадку. Взобравшись наверх, я снял трубку и прижал ее к уху. ”Справочную Пожалуйста”, — сказал я в рожок, который находился как раз над моей головой. Последовали один или два щелчка, и тонкий чистый голос заговорил мне в ухо: ”Справочная”.

”Я ударил палец…” — завыл я в телефон. Слезы теперь закапали без труда, поскольку я заимел слушателя. ”А разве твоей мамы нет дома?” — прозвучал вопрос. ”Никого нет дома, только я”, — я зарыдал. ”У тебя течет кровь?” ”Нет, — ответил я. — Я ударил палец молотком, и он очень болит”.

”Ты можешь открыть ваш ледник?” — спросила она.

Я ответил, что могу. ”Тогда отщипни маленький кусочек льда и приложи его к своему пальцу”, — сказал голос. После этого случая я звонил ”Справочной Пожалуйста” по всякому поводу. Я просил ее помочь мне с географией, и она отвечала, где находится Филадельфия. Она помогала делать математику, сказала мне, что мой домашний бурундук, которого я поймал за день до этого в парке, будет есть фрукты и орехи.

Потом умерла Пити, наша канарейка. Я позвонил ”Справочной Пожалуйста” и сообщил ей это душераздирающее известие. Она выслушала меня и сказала что-то из того, что взрослые обычно говорят, чтобы успокоить ребенка. Но я не утешился. Я спросил ее: ”Почему так получается? Птицы так красиво поют и приносят радость в дом только для того, чтобы закончить свои дни, как комок перьев на дне клетки?” Она, должно быть, почувствовала мое глубокое беспокойство и поэтому тихо сказала: ”Пол, всегда помни, что есть и другие миры, в которых нужно петь”.

Каким-то образом я почувствовал себя лучше. В другой раз я вновь позвонил по телефону:

”Справочную Пожалуйста!”

”Справочная”, — ответил уже знакомый голос. ”Как пишется слово ”фикус”?” – спросил я.

Все это происходило в маленьком городе в северо-западной части Тихоокеанского побережья. Позже, когда мне исполнилось девять лет, мы переехали в Бостон — через всю страну. Я сильно скучал по своему другу. ”Справочная Пожалуйста” принадлежала тому старому деревянному ящику в моем прежнем доме, и мне почему-то никогда не приходило в голову попробовать позвонить ей по высокому, блестящему телефону, который стоял на столике в холле.

Тем временем я вырос и стал подростком, но воспоминания о тех детских разговорах никогда не оставляли меня. Часто в моменты сомнений или недоумения я вызывал в себе то чувство безмятежного спокойствия, которое у меня было тогда. Теперь я оценил, насколько доброй, терпеливой и понимающей она должна была быть, чтобы тратить свое время на маленького мальчика.

Несколькими годами спустя я отправился на Запад в колледж, и мой самолет приземлился в Сиэтле. У меня было полчаса или что-то около того между самолетами. Я потратил около пятнадцати минут на телефонный разговор с сестрой, которая теперь жила в этом городе, а потом машинально, не задумываясь о том, что это я такое делаю, я набрал номер оператора в моем родном городе и попросил: ”Справочную Пожалуйста”. Сверхъестественно, но я услышал тонкий чистый голос, который я так хорошо знал: ”Справочная”. Я не планировал ничего такого, но вдруг спросил: ”Как пишется слово ”фикус”?” Последовало долгое молчание, а затем прозвучал мягкий ответ: ”Я полагаю, твой палец уже совсем прошел?”

Я засмеялся. ”Так это действительно вы? — сказал я. — Если бы вы только знали, как много вы значили для меня все это время!”

”Я знаю, — ответила она. —- Если бы ты знал, как много твои звонки значили для меня. Я очень ждала их, ведь у меня никогда не было своих детей”.

Я сказал ей, как часто я думал о ней все эти годы, и спросил, могу ли я позвонить ей снова, когда приеду в гости к сестре.

”Пожалуйста, позвони, — сказала она. — Просто попроси позвать Салли”.

Три месяца спустя я опять вернулся в Сиэтл. Другой голос ответил: ”Справочная”. Я попросил Салли.

”Вы ее друг?” — спросили меня. ”Да, очень старый друг”, — заверил я девушку. ”Мне очень жаль говорить вам это, — сказала она. — Последние пять лет Салли работала на полставки, поскольку была больна. Она умерла пять недель назад”.

Я уже собрался повесить трубку, но она вдруг спросила:

”Подождите минуточку, вы случайно не Пол?” — ”Да”. — ”Вы знаете, Салли написала вам записку. Она оставила ее на тот случай, если вы позвоните. Я сейчас вам ее прочту”.

В записке говорилось: ”Скажите ему, что я все еще уверена — есть и другие миры, в которых нужно петь. Он поймет, что я имела в виду”. Я поблагодарил девушку и повесил трубку. Я знал, что имела в виду Салли.

P.S. Нельзя недооценивать впечатление, которое вы можете производить на других.

Перевела с английского Лика ЛУНЕВА.

По некоторым данным, автор — Аллен Коггинс.

1.1.14

Мы часто воспринимаем Бога как старьёвщика, Которому можно принести себя только тогда, когда тебя никто не купил. И ты потерял надежду, что кто-то ещё купит.

Разговоры

Его спросили:

— А Вы верующий?

Он ответил:

— Умом да, но сердце с трудом оттаивает.

— Но откуда берётся вера?

— Мне кажется, что вера берется ниоткуда. В том смысле, что она беспричинна, свободна. Она — самый первый шаг, который мы можем сделать. Она как любовь — все причины ниже самой любви, если это любовь. Поставить веру в зависимость от чего-то невозможно, она — начало отсчёта. От того, доверяешь ли ты Кому-то в этой вселенной, зависит всё остальное — насколько ты можешь доверять своему уму, сердцу, глазам, людям. В конце концов, зависит то, веришь ли ты, что кто-то есть в этом мире, кроме тебя и твоих снов. Этот выбор все делают, но не все это осознают. И не все делают из него все выводы для ума и сердца. Для ума, когда он это поймёт, это уже как бы на всю жизнь, кажется. Но сердце — его будить надо всё время.

— И как не верить — средоточием своим живым? А умом — ну как не сомневаться?

— Все приговорены.

Эпиграфы

…ничто так не отвращает от религии, как личный — особенно камерный — контакт с верующими.

Эдуард Кузнецов. Дневники.

1.1.16

Сегодня в толпе впереди него шла девушка, у нее на плече сидела бабочка.

1.1.20

Мат в чем-то сродни беспомощному молчанию — когда не находишь слов. В момент истины, в пограничной ситуации, в предынфарктном состоянии мы пользуемся словами, значение которых до предела ”низменно”. По отношению к Богу употребляли самые разные образы, иногда совершенно не возвышенные. И чем низменнее образ, тем он часто был лучше. Потому что все образы одинаково далеки от Него, одинаково бессильны выразить Его. Но, слыша ”Благо”, ”Красота”, ”Истина”, мы подвергаемся большей опасности отождествить Его с этими спекулятивными конструктами. В словах же ”червь” и ”камень” резче видна бездна между Ним и словом. Это классика апофатического мышления. Человек ведь всегда человек. И в большом, и в малом он пользуется методами одного рода. Когда не хватает слов, мы инстинктивно берем самые грубые, чтобы не показалось, что наши слова действительно выражают то, что у нас внутри. Это бытовая апофатика современного человека. Нецензурные слова становятся самой экзистенциальной частью языка. Они — отчаяние в языке, отчаяние в мысли. Они предел языка, как нищие порой — предел человечества, за которым оно уже перерастает себя и обретает иное богатство. Конечно, пользуются ими и всуе. По привычке и по всяким скучным причинам. В попсе ведь тоже через каждое слово повторяется ”любовь”. Впрочем, некоторые люди всё время живут в пограничной ситуации. Для них перманентный мат — это онемение от шока. Или обет молчания.

1.2.1

Встречаются редко такие люди. Всего несколько слов скажут, каких-то самых обычных. И сразу всю свою дурацкую наигранность чувствуешь. Оставляет такой отпечаток, по которому ещё долго себя поверять можно.

1.2.2

Мы всё время хотим сдать Его в дом престарелых.

И Он туда послушно уходит.

Хотя и моложе любого из нас.

1.2.4.

Когда мы приступаем к чужому опыту, к традиции, мы оптимистично настроены. Мы думаем, что всё уложится в привычные для нас термины, каждой точке найдётся своё место на созданной нами системе координат. Всё просто. Ведь то, что мы поняли в своей жизни, настолько универсально, что может послужить ключом к чему угодно. Традиция смотрит на нас и улыбается улыбкой сфинкса. Потом мы видим, что наша терминология где-то недоработана, система координат имеет мелкие погрешности. Но это нас не печалит. Должно же наше мировоззрение пройти проверку жизнью. Не все же ему сидеть в инкубаторе наших размышлений и моделирований. Традиция смотрит на нас и улыбается улыбкой сфинкса. Наступает момент, и мы понимаем, что надо строить всё заново. С нуля. Традиция смотрит на нас и улыбается улыбкой сфинкса. Приходит странный день, и мы уже ничего не хотим строить. Мы видим: то, к чему мы шли всю жизнь, приближение к чему давало нам такую радость, дарило ощущение, что мы ещё живы, — это давно было с нами рядом. И мы хотим стать точкой в не своей системе координат, хотим не толковать, а чтобы мы были истолкованы тем, к чему мы так покровительственно относились. Но традиция этого не хочет. И она уже не традиция. Она улыбается, но уже не улыбкой сфинкса. Улыбкой матери. Улыбкой любимой. Такой улыбкой, которую мы видели часто в лучшие минуты нашей жизни — и одновременно такой, которую не видели ещё никогда.

1.2.5

Когда-то я читал одного автора, он сравнивал человека с рекой. Иллюзия, говорил он, считать человека чем-то устоявшимся. У меня кружилась голова, когда я это читал. Было как-то страшно. Конечно, думал я, считать человека домом или горой, или даже вросшим в землю мыслящим тростником — в этом мало адреналина. Но видение реки, которая течет из никуда в никуда, которая всегда иная — меня пугало. Становилось очень жалко человека.

Мне всегда представлялось, что где-то в глубине человека есть что-то очень маленькое и неизменное. Какой-то крепкий орешек, которого не расколоть. Настолько маленькое, что и меняться нечему. Но оно всё содержит в себе.

Потом пришло время, и ощущение реки вернулось уже в качестве личного опыта. Но уже другой метафорой. Я ощутил себя чьим-то голосом, песней. Течением звука. И это как-то освобождало от многих вещей. Не нужно бороться за место под солнцем и защищать свои права. Я больше не своя крепость. Стены рушатся, крыша прохудилась, сквозь неё течет дождь. А я улыбаюсь. Кто-то поёт меня в этой жизни.

Но ощущение того маленького предавать не хотелось.

А недавно он прочитал у другого автора, что человек подобен элементарной частице. О которой современная физика говорит языком антиномий. Человек одновременно и частица, и волна. Он сам, и одновременно течет, выговаривается, выпевается.

Всё так здорово сошлось в этой живой непонятности…

Для него эти несколько абзацев, написанные как бы между прочим, были одним из самых волнительных событий за последнее время.

1.2. 8

Живые мысли подобны дождю или любому стихийному бедствию. Когда дождя нет, кажется, что можно взять лейку и далее по плану. В чем-то это выход. Помидоры не засохнут и можно будет сделать салат. Только вот увидеть радугу, побегать по лужам босиком и попускать кораблики в ручьях уже не выйдет. Да, еще. Не исключено, что привыкнув к лейке, ты перестанешь замечать дождь.

1.2.9

Пожалуйста, пожалуйста, ищите во всем что-нибудь хорошее, во все злом, во всем гадком, во всем, что Вы считаете ниже своей оценки и обсуждения, во всем мерзком, проклятом, бесчеловечном, трижды…, раз…, во всем неудобопроизносимом — ищите то, что можно поцеловать.

Ищите, пожалуйста, оно там есть. Если бы его там не было, ничего бы уже не было в этом мире.

Ищите, иначе кранты.

1.2.10

— Слушай, голый человек, когда ты уже окончательно разобьешь свою ракушку? Так разобьешь, чтобы, когда становится страшно и ты передумываешь, ты бы не мог ее уже склеить опять?

— Так ведь я не потому склеиваю, что страшно. Ракушку жалко. Все и так бьется, ломается и умирает…

— Но неужели ты не понимаешь, что только без защиты будешь защищен и только без дома будешь дома?

— Да знаю я, знаю. Слушай, а без того, чтобы разбивать — никак нельзя?

— Не знаю. Кажется, нельзя.

— Я все-таки попробую.

1.2.11

Наконец-то он перестал понимать, зачем он живёт.

Если кто-то хочет объяснить смысл жизни — он или еще не понял и можно только улыбаться ему и молчать, или он посланец зла и нужно бежать.

Как только ты определил, зачем живешь, можно сушить весла и сматывать удочки. Твоя река высохла и в ней больше ничего не клюнет.

Конечно, есть синонимы для обозначения неопределимости смысла. Но многие слишком определенно их понимают и эти слова теряют свое значение, вернее, к несчастью, обретают его.

Доверие Кому-то важнее знания смысла. Оно первично, вторично, третично, бесконечно. Живешь, потому что доверяешь, а не для того, о чем знаешь. Только доверие окрыляет, превращает смысл из печальной финишной ленточки в друга, который бежит перед тобой по лужам, оглядывается и улыбается тебе, а тебе хочется плакать от счастья, от знания того, что выбудете так бежать вечно…

1.2.12

Если надежда рождается от чего-то другого, кроме отчаяния, она трогательна, но, как недоношенный ребенок, не выдерживает встречи с жизнью. Человек не может покончить с собой от настоящего отчаянья. Он это делает тогда, когда не отчаялся до конца, когда нет последней капли, которая обрушит уже не престающий никогда водопад. Если бы человек по-настоящему отчаялся во всем — в том числе и в своем уме, сердце, в своих понятиях о добре и зле, о радости и страдании, он бы никогда не захотел уничтожить себя. Нет, он за что-то цепляется, за какую-то соломинку — и этой соломинкой смерть пронзает его.

Отчаянье — это когда нечего уже терять. Тогда смерть бессильна, она не влечет как выход. Только если мы сохранили за собой какую-то собственность, мы можем подумать, что смерть нас от нее освободит.

Пора отчаяться и наконец-то начать жить.

1.2.13

Человек неизвратим.

1.2.14

Одну из самых лучших минут, с радиусом поражения на всю жизнь, он пережил, гуляя с собакой во дворе. В это время ничего не случилось.

1.2.15

Одни из самых страшных для него слов — ”энергия”, ”Путь”, ”самосовершенствоване”. Когда он слышит их или читает, то ощущает себя маленьким сопливым ребенком, разбившим коленку, сидящим на полу, обхватившим себя руками, всхлипывающим и подвывающим. А вокруг сияния и бездны, проносится что-то светлое и стремительное, уходит в бесконечность Путь, звучит музыка сфер. А он сижу и знает, что никто никогда не погладит по голове. Не скажет слова с маленькой буквы.

Некого звать. Некому отвечать. Не для кого плакать.

Детский сад закончился. Вернее, только снился. Пришло Время Великого Пробуждения.

Эпиграфы

Барельефы с разными сценами, снабженные перевитым туловищем змеи неразгаданным алфавитом языка, не знавшего слова «или». Что бы они рассказали, если б заговорили? Ничего. В лучшем случае, о победах над соседним племенем, о разбитых головах. О том, что слитая в миску Богу Солнца людская кровь укрепляет в последнем мышцу; что вечерняя жертва восьми молодых и сильных обеспечивает восход надежнее, чем будильник. Все-таки лучше сифилис, лучше жерла единорогов Кортеса, чем эта жертва. Ежели вам глаза скормить суждено воронам, лучше если убийца — убийца, а не астроном.

У этих слов просто подменили память. Она тоже довольно древняя.

 

1.2.16

Ему может быть до крови дорог человек, который хулит и ненавидит все, что ему близко. Он может слушать его, читать, говорить с ним. Ему бывает страшно, но не хочется убежать. И от него не отскакивает, как от стенки горох. У него нет тут никакого иммунитета. Он готов подставлять вены, только бы этот человек чувствовал, что несчастен. Что ему чего-то не хватает. Только бы он не был спокоен и равнодушно-улыбчив. Это не злорадство. Это чувство, что наш голодный вой объединяет нас больше, чем разделяет то, к чему мы бежим, скуля, как побитые собаки. Человек может ”уважать” то, что ему дорого. Но если его спокойная довольная улыбка означает ”Всех нас вылечат” — тут ему часто хочется бежать.

1.2.18

Волшебные слова — ”может быть”.

”Может быть, я ошибаюсь”.

”Может быть, это и не так”.

”Это может быть”.

Если для уверенных чудеса — как пощечины от обморока, то для неуверенных — они всегда дующий с моря бриз.

1.2.21

Он, кажется, понял, зачем неразделенная любовь.

Хотя это ”зачем” звучит довольно по-дурацки.

Особенно, зачем та, которая не умирает десятилетиями, не имея никаких перспектив. Ее грустное жертвенное призвание – стать эталоном отношения к каждому человеку рядом с нами. Это сигнатура, которую Бог поставил под единственным настоящим чувством нашего сердца. По этому незаживающему образцу мы можем различать фальшивые и подлинные документы. Это слабое утешение, если мы будем помнить только о своих слезах. Но рядышком с нами тоже плачут.

Он все время чувствует, что непоправимость чего бы то ни было — одно из самых сильных доказательств, что наша жизнь настоящая. Что это нам не снится. Что это не чья-то игра. Слишком все негладко. Слишком все не сходится. Слишком непоправимо.

Вот поэтому он как-то вздрагивает от непробиваемого оптимизма на тему ”все — мелочи”. Если ничего страшного не может случится, то и ничего непоправимо-хорошего тоже. Нет тогда места поступку и событию в этой жизни.

1.2.29

Берегите себя.

1.2.33

Одевайтесь потеплее.

1.3.1

Юность хмелеет от того, что во всем находит или ”да” или ”нет” — и доводит их до беспредела.

Повзрослев, человек хмелеет от того, что в каждом ”да” находит ”нет” и наоборот.

Некоторые взрослеют до того, что перестают находить ”нет”, сколько ни ищут. Находят только ”да”. А ”нет” не находят. И в каждом ”нет” их обострённый до болезненности слух слышит ”да”, сказанное простуженным голосом. И они хотят целовать это ”нет”, не давая ему сказать ни слова, пока оно не согреется.

1.3.2

”Я знаю, во время великого плача остались сухими глаза
У тех, кто звонил нам домой и сулил нам бессмертье”

Это у Васильева очень точно о том, почему, когда ему хочется крикнуть кому-то, что жизнь прекрасна, слова застывают у него на губах. Чаще всего он может эти слова только вышептывать или выплакивать. А порой и этого не может, только гладить по плечу.

1.3.3

Внутри него все время звучит какой-то неразрешаемый интервал, какая-то малая секунда. Не смолкая, не меняя ни высоты, ни тембра, не давая передышки, не оступаясь в мелодию. И он чувствует, что если одна из нот пропадёт или обе сольются в одну, легче не станет, наоборот — звук станет похож на писк медицинского аппарата, констатирующего остановку сердца. И он все зовёт и ждёт настройщика, который бы его настроил, музыканта, который взял бы на нём другое созвучие.

Иногда ему хочется записать интонацию человека — как он говорит или пишет — на магнитофон, и слушать, слушать, как музыку.

1.3.5

У вас никогда не возникало желания заплакать после того, как вы просто посмотрели в окно?

И спросят — ”что случилось?” И не знаешь, что сказать. Вдруг видишь, что мир случился.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак