Бермуды

30 Май
2011

(Александр Иличевский. Ай-Петри)

Автор: София Асташова

В то же время он таит в себе неисчерпаемые сокровища
и связывает воедино различные аспекты математики,
не имеющие на первый взгляд между собой ничего общего.
Столь необычные свойства позволяют считать треугольник Паскаля
одной из наиболее изящных схем во всей математике.

Мартин Гарднер

Об Иличевском нельзя говорить ни как о писателе, ни тем более как о современном писателе, ни как о лауреате букеровской премии, которая у него есть, ни как о физике-теоретике, который однажды утром проснулся и понял, что больше всего в жизни любит полотна Матисса, и стал писать книги. Ни в одном из этих ключей нельзя передать его прозы — ее запаха, ее вкуса и ее, может быть, цвета, формы, содержания — чего угодно. Поэтому лучше вовсе ничего о ней не говорить. Но, так как все-таки зашла речь о «движимости», и мы с вами находимся на страницах журнала, нужно предложить какой-либо альтернативный метод идентификации Иличевского. Может быть, Иличевский — пейзажист? Иличевский — пейзажист. А также географ, этнограф… Должен же пейзажист хорошо знать местность и ландшафт, которые он пишет?

Его пейзажи не абстрактные, но они насколько быстро сменяют друг друга, что реальность становится неузнаваемой. Но мало ли что может сделать реальность неузнаваемой для нас? А Иличевский ее узнает всегда. Блуждая, встречаясь, сталкиваясь, он вживается в нее до тех пор, пока с ним не происходит нечто исключительное. Это исключительное событие заставляет его бежать дальше, только направление остается постоянным — куда-то на юго-восток.

Он нагромождает картины, не останавливаясь ни на одной достаточно долго. Но мы можем остановиться на каждой: начать читать с любой страницы, с любой строчки, абсолютно не понимая, о чем идет речь; забывать и возвращаться назад, или вперед, потому что движение движется без сюжета; замирать над одним предложением, чувствуя как оно разрастается и оживает. Эту прозу можно сравнить с лабиринтом по сложности и по концентрированности препятствий. Но у читателя, заброшенного в этот лабиринт, есть несколько путей выхода…. на самом деле, любой путь приведет к выходу, потому что пространство Иличевского не замкнуто, и все, даже время, обращается в него. Открытое пространство лабиринта избыточно, но настолько, чтобы захотеть в нем остаться. А неожиданные повороты должны привести к заветной, лелеемой тайне:  «Изольда — так я назвал ее, не знаю почему, — я никогда не знал ни персонажа, ни человека с таким звучащим именем, и я произнесу еще — вот этот ломкий, льдистый строй: изо-льда, и-и-золь-да-т – такая фигура Ледяного Дома, льдинка, Лажечников, высокий берег Москвы-реки, туберкулезный рай в писательской усадьбе; заезжие казахи и калмыки, ногайцы и туркмены, как будто тубо-палочка — из их краев, из степи, полупустыни, все кашляют, играя напольно в шашки шахматами, фигуры размером с лилипутов — и кашляют, плюясь под стол бильярдный, стук шаров, повыщербленных от падений на пол; октябрь, глубокий воздух — праздник легких, весь воздух над рекой, над луговиной, над полями реет к лесу — под паутиной бесконечных парусов, по сизой дымке, поднявшейся с горящих кучек листьев, вокруг которых школьники скребут граблями парк; снегурка, что еще? Изменчивости суть, вдруг взятая не то живой, не то из образа, из времени, из равнодушного течения, — да, таинственная суть желания, Бог близко — как земля к парашютисту с нераскрытым парашютом». Но тайна – не самоцель, тайна – это то, что встретится не пути движения.

И нет лирического героя. Есть только автор, который непосредственно сам все передает, потому что Иличевский не пишет книгу, а пишет картину. Безграничную картину, глубокую, как море. И мы утонем в ней, потому что не сумеем не захлебнуться глубиной и свободой. Эта капризная свобода заставляет его гнаться на Памир, в сибирскую тайгу, в дельту Волги, в Азербайджан, в Иран, в Крым, в Калужскую область. А если это в самом деле свобода, то почему каждый раз происходит так, как будто у него нет выбора, и он не может сейчас не поддаться внезапно появившемуся желанию уйти по следам Бабеля через Памир в Гималаи, переплыть — по маршруту изобретателя теории эффекта квантового туннелирования Гамова — на байдарке в Турцию?

И если могут обманывать слова «тайна», «свобода», то действие не обманет. Иличевский не обманет. Он просто движется, не успевая обдумать действие, или даже подумать о нем. Он доказывает, что можно жить просто поддаваясь движению, доверяясь ему. Он и спасает, потому что можно бросить все и уехать в места с неведомыми названиями, сесть в троллейбус до Ялты, идущий по горам, приехать ночью на это море долгожданное и раствориться в нем, а потом дальше бежать по берегам в поиске жилища. А читатель-зритель остановится, например, на остановке троллейбуса, или немного подальше, и не успеет за ним: «Вдоль обочины — шли лотки, залежи фруктов — раскоп Сезанна».

Далее Иличевский все-таки убивает нас, все рушит. Выходит из лабиринта. Нет, он не приносит никакой пользы в свое движение. Но он его останавливает на одном окне. Все движение сосредотачивается на окне, в котором существо, названное Изольдой. Она для него – прозрачность. Нечеловеческое влечение, непереносимая жара. И много всяких «не». Но «да» произойдет. Это «да» такое же легкое, как мановение руки, как и все действия – только кровь успевает спуститься, пробежать, но не мысль:

«В результате она скоропостижно приближается… Растительные сети мокрых, пахнущих не то тиной желанья, не то «Шанелью», душных дебрей тропического сна, безвыходного настолько, что вернуться в него – значит проснуться.… А между тем, канув всеми пятью, сейчас тонкой серебряной струйкой в глине потемок – ясным и новым – проворно, и к поцелуя устью уверенно расширяясь, происходит происходящее – я, некий звук, исподволь и незаметно, внятным побочным продуктом, – эхом бьющегося прикосновенья под кожей, выемкой ласки».

И все-таки это спасение. Для него, для нее и для собаки, про которую я ничего не скажу.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак