Восемь тысяч вольт под каждым крылом.

30 Апр
2011

Авторская колонка Антона Метелькова

В этом спектакле «Струны» пейзажи оборачиваются натюрмортами, а портреты обретают строгость дагерротипов. Яблоко сцены незримо разломлено пополам, условно говоря — на день и ночь, на мир и за-мир. В то время как, скажем, в левом полушарии персонажи неспешно ведутся на леску повествования, персонажи правого полушария болтаются на своих гвоздиках бергмановскими марионетками. В разрезе же, в том самом месте, где обычен шов, зритель улавливает преломленный через пенсне двух нововечий острый прищур классика, то ли — хирурга, а то ли — энтомолога. Классик в данном случае — Чехов, пьеса называется «Чайка», а спектакль — «ЧеховЧайка». Проводником Чехова в нашей глуши веков стала Светлана Кремаренко — автор инсценировки, режиссер и исполнительница одной из главных ролей.

Чистым духом кружит чайка над пустынными водами, замирает над сетью, что позабыла вкус рыбы и лишь ячеистым рисунком своим вспоминает о рыбной чешуе. Замирает, не ведая силков, и заговаривает — едва-едва поспевая за собственным отражением. Сценический дебют Нины Заречной, продублированный волненьем вод, создает удивительный эффект двойного, тройного дна, вплоть до полного обездонивания, когда дно оказывается крышкой — зеркало в зеркале, спектакль в спектакле в спектакле… Где тут Петя, где Сережа? Ощупываешь себя, ощипываешь — убедиться в собственной реальности — да не тщетно ли? Холодно. Пусто. И лишь суфлирование самому себе как первый вестник смущенного рассудка. Страшно.

Удивительный эффект Соляриса, в сферу которого заключается сфера неспешной статики Брейгеля, а поверх — зашнуровывается волокнами детерминированности, в которой обнаруживает себя зритель — стянутым, спеленатым завременностью. Потребуется не меньше чем феномен Саши Соколова, чтобы целительным поцелуем анимировать замершее пространство.

И все-таки она вертится, и вот уже отблески солнца слизаны с поверхности пруда рыбой-луной, путешествующей по законам приливов и отливов на хрупких плечах Маши, последней из Плеяд. Исполняющая эту роль Екатерина Алипова — точь-в-точь соскочившая с катушек «Аризонских грез» Лили Тейлор — оглушает раскатами молчания и вольно ли, невольно, но неизбежно занимает свою нишу в сумеречной галерее детей луны, узников вечной осени, заключенных в негнущиеся скобки вопросительных знаков.

В противовес тишине, пряди которой Маша кропотливо наматывает на пальчик, — слова, слова. Пустить их в ход не медлит Ирина Николаевна Аркадина, стареющая и нестареющая театральная дива, чьи стрелки часов, раскрученные встречным курсом, смыкаются воображаемыми ножницами — наперерез повисшим в воздухе невидимым нитям — comme il faut. В роли этой непреднамеренной Атропос купается Светлана Кремаренко.

Обретаясь в самом бутоне свежих поветрий, Аркадина показывает зрителю, без неумолчных восторгов которого ей тут же завянуть, язык только-только нарождающегося серебряного века. Конечно, язык этот, в совершенстве своем, вневременен, и Ирина Николаевна со всей непосредственностью внезапно обнажит в себе черты общей мировой души — черты, пришедшиеся не в пору Нине Михайловне Заречной. И действительно, эта странная — как и всякая женщина — прима подмостков словно выпадает из всех времен, освобождая строчки, неожиданные как для девятнадцатого века, где их могут счесть вызывающе прогрессивными, так и для века двадцать первого, где их примут за позывные, скажем, ретро-футуризма. Аркадина легкой лебедью пришвартовывает лодочку пьесы на берегу времени, а после — вытягивает ее на сушу.

Там, на суше, она, засучив рукава, увлекает рыболовецкие порывы беллетриста Тригорина от черной дыры вечности к более респектабельным руслам. Тригорин — в исполнении Сергея Мазикина — неоднозначно поглаживает удилищем волны поставленного со дна на берег озерца и не устает вынимать оттуда свежих голавлей, поигрывающих красками, формами, сюжетами. Но все же, не взирая на кажущуюся удачность и удачливость, ему так же, как и прочим, не удается избежать печати несчастных лесных жителей. Не начинает ли сие чудовищное зияло тянуть краски из незадачливого ловца? Не слишком ли серы его сонные голавли рядом с убитой чайкой?

Однако же именно голавли, а не чайка, трогают сердце простой девушки Нины Заречной, являющей собой сосуд, что принимает форму наполняющей его жидкости. Тандем Заречной, которую играет Анастасия Лузуткина, и Тригорина представляет неожиданно трогательный срез спектакля. Лишь в присутствии Нины метанья писателя обретают свежесть и осмысленность. В моменты уединений вырисовывается их парадоксальное, на первый взгляд, родство, их тяга друг к другу, не меньшая, чем у двух скорлупок расколотого яйца. Одного, разных? Лазуткина и Мазикин очищают течение своих персонажей от налипших за столетие после, за столетия до, покинутых ракушек и прочего мусора стоячей воды. А в стороне распласталась чайка, невольно угодившая, позабыв о законах Кирхгофа, в точку переплетения небесных токов, переломления двойников и двойниц. Лежит и плачет кровью неудавшегося птенца.

Маятник качнется вновь, и большое покажется малым, и шахматные фигурки утратят свой интерес для чайки, обживающей лунные моря. И кажется – все эти дачные муравьи и стрекозы давно нанизаны на иголки, и поэтому не страшно им ни распятие в паутине гамака, ни топкая дорожка липкой ленты, ни внимательный птичий клюв.

Авторский взгляд может показаться отстраненным, ироничность холодной, с желчной горечью. Но скорей всего под этой маской – возможно, неявная и для самого автора – скрывается авторская нежность и даже легкая зависть по отношению к подопечным. Подопечные становятся ортами, каждый из которых шагает по своей оси на шаг впереди создателя. В первую очередь, конечно, это относится к молодому драматургу Треплеву, сыну Ирины Николаевны.

Роль Треплева, этого транспонированного Гамлета, пришлась впору Павлу Бекетову. Такой Гамлет бывает нелеп и, подозревая собственную нелепость, становится запредельно яростен. Это Гамлет, который обнаружил себя героем не Шекспира, но Стоппарда. Не находя для себя места, он судорожно пытается исправить возникший дисбаланс, а сам неловкими порывистыми движениями лишь усугубляет ситуацию. Кораблекрушение неминуемо, но уровень его драматичности в сложившихся обстоятельствах сильно занижен. Крушение бумажного кораблика в бескрайнем океане — не трагично ли?

Фиолетового отлива штора, растерянная меж ледяных черно-белостей, воспринимается едва ли не лазейкой в сказочный настоящий мир. Оттуда дует, и сквозняк все сильней расшатывает и без того нестойкие нервы таких домашних — до эха в пустых коридорах — персонажей. Тучи сгущаются над Швамбранией.

Безвинно — а оттого еще ярче расцветившая свое оперение коллекцией вин — убитая птица внезапно возвращается, но не в самом конце постановки, как это заведено, а несколько раньше, кутая воспаленную голову ощорсившегося безумца, перебинтованного певца звезд Аполлинера. Обнимая своего палача, вия гнедо за гнездом на покосившейся крыше, умирая вновь и вновь — напитываясь, захлебываясь кровью. Похожая на половую тряпку в руках матери поэта, чайка-птица из неотступного прошлого тут же становится для Треплева чайкой-Ниной из недоступного будущего, галлюцинаторной инкарнацией, с которой он больше не расстанется и не расстается. Треплев, пришедший и взявший жизнь без надобности и без приглашения, пробует, как умеет, сломать пустую схему предшественников, и сам ломается об нее. Ну что ж — так же, без приглашения, он готов жизнь отдать.

И нам остается лишь уверовать: то душа его неутомимой чайкой-Ливингстоуном выныривает навстречу новым, своим, идеальным африкам.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак