No future

30 Апр
2011

Пустота впереди, пустота под ногами, память о будущем
у общества – тем более власти: меры ноль.
Страна никому, кроме Бога, не нужна.

Александр Иличевский. Матисс.

 

Будущее — это не фантастика, не фэнтези, не альтернативная история, не научпоп и так далее. Будущее России – это такие жанры, как утопия и антиутопия. Принципиально разные, они становятся одинаковыми. Есть грань, на которой они сходятся, как энтропия и энергия. На тему будущего России должно быть написано много книг, ведь о чем еще писать, как не о России? Какое еще будущее может нас интересовать? Но нет будущего без прошлого, и получается так, что книги о будущем все насквозь ироничны, а о прошлом пишут серьезно и с суровым лицом. Нельзя также не учитывать и настоящее, когда мы говорим о будущем. Уместнее даже будет сказать не «настоящее», а «действительность», потому что именно действительность, обладающая волей и независимостью, мотивирует будущее. Например, Владимир Владимирович Путин на протяжении всех нулевых был весьма востребован в качестве литературного персонажа. Очень живо он выведен и в «Господине Гексогене» Александра Проханова, и в «2008» Доренко, и в «Священной книге оборотня» Пелевина, и в сборнике «Путин.doc». Сейчас, в начале второго десятилетия XXI века, внимание должно перейти на другое лицо. Но два произведения, о которых пойдет речь, написаны в 2005 — 2006 годах, когда будущее еще казалось далеким и, возможно, прекрасным. Владимир Сорокин и Сергей Доренко пытались представить его, остается только решить, у кого из них будущее больше походит на действительность?

Владимир Сорокин. День опричника

Название романа отсылает нас к прошлому, но это лишь хитрая уловка автора — опричнину и Святую Русь он переносит в 2028 примерно год. Сорокинская Россия конца 20-х годов XXI века выглядит, как выглядела 5-6 столетий назад: восстановлены монархия, сословное деление, телесные наказания, официальный статус Церкви. Все это описано с невозможным сорокинским смаком — омерзение от широкой души.

Будущее, устроенное по этому образцу, должно быть не так страшно, как, хотя бы, действительность, где можно усмотреть те же наказания и собачьи головы. Страшно то, что Сорокин все положительное постепенно и уверенно разоблачает. Но он разоблачает не ценности, которые поддерживались в 16 веке, а, что сразу бросается в глаза, 2006 год, в котором и была написана книга. Таким образом, он ясно дает понять, как наша будущность движется по регрессивному пути развития, сравнивает эпохи Ивана Грозного и Владимира Путина. И непонятно, кто выиграет.

Нужно ли говорить что-либо о сюжете романа? Хотя нельзя назвать эту вещь романом, а сюжет — сюжетом. Можно произнести всего одно слово — постмодернизм, и закрыть книгу. Не нужно нам такое будущее, но Сорокин хочет сказать, что оно неизбежно, а раз неизбежно, то нужно в нем искать хорошие стороны. А еще он хочет донести до читателя, что история повторяется, и мы так и будем ходить по кругу. До боли знакомым покажется эпизод из книги, в котором рассказывается о стене, отделяющей Россию от всего остального мира, или эпизод о массовом сожжении заграничных паспортов.

Вообще, это очень смешной роман. Но мерзкий, как фильм, который смотришь через пальцы, закрыв руками глаза. И не знаешь, почему смотришь, и не знаешь, почему дочитываешь. Но самое смешное в нем — как все это написано. Как откровенно за смехом кроется политика и языковая игра. Моментами начинает казаться, что книга написана, главным образом, ради языка, на котором говорят герои. Самобытность и национальный колорит зашкаливают, но возникает противоречие: язык, который неотделим от народа и создан им же, становится государственным приказом — указанием сверху — каждый должен говорить так и только так.

О будущем Сорокин изъясняется слишком откровенно. Дает ответы, не ставя вопросов: « — Ну, чего еще тебе? — смотрит в упор Прасковья. — Что с Россией будет? Молчит, смотрит внимательно. Жду с трепетом. — Будет ничего. Кланяюсь, правой рукою пола каменного касаюсь. И выхожу». И Сорокин выходит, опустив голову. Здесь он певец человеческой глупости, оставляющий надежду на преображение, ведь не все хорошее разоблачил постмодернизм, осталось еще человеческое.

— Вот вы, анохи мои свет-дорогие, думаете, ради чего Стену строили, ради чего огораживались, ради чего паспорта заграничные жгли, ради чего сословия ввели, ради чего умные машины на кириллицу переиначили? Ради прибытка? Ради порядка? Ради покоя? Ради домостроя? Ради строительства большого и хорошего? Ради домов хороших? Ради сапог сафьяновых, чтобы все притопывали да прихлопывали? Ради всего правильного, честного, добротного, чтобы все у нас было, да? Ради мощи государственной, чтобы она была как прямо столб из древа тамаринда небесного? Чтобы она подпирала свод небесный со звездами, мать твою хорошую, чтобы звезды те сияли, волки вы сопатые, соломой напхатые, чтобы луна светила, чтобы ветер вам теплый в жопы дулпередулнезадул, так? Чтобы жопам вашим тепло было в портках бархатных? Чтобы головам вашим уютно было под шапкамито соболиными, так? Чтоб жили не по лжи волкиволчары все сопатые? Чтобы бегали все стаями, хорошо бегали, прямо, кучно, пресвятая, начальников слушались, хлеб жали вовремя, кормили брата своего, любили жен своих и детей, так?

Батя делает паузу, втягивает в ноздрю свою добрую понюшку кокоши белого и сразу запивает водкой. Мы проделываем то же самое.

— Так вот, анохи мои светродимые, не для этого все. А для того, чтобы сохранить веру Христову как сокровище непорочное, так? Ибо токмо мы, православные, сохранили на земле церковь как Тело Христово, церковь единую, святую, соборную, апостольскую и непогрешимую, так? Ибо после Второго Никейского собора правильно славим Господа токмо мы, ибо православные, ибо право правильно славить Господа никто не отобрал у нас, так? Ибо не отступили мы от соборности, от святых икон, от Богородицы, от веры отцов, от Троицы Живоначальной, от Духа Святаго, Господа, Животворящаго, Иже от Отца исходящаго, Иже со Отцем и Сыном спокланяема и славима, глаголавшего пророки, так? Ибо отвергли мы все богомерзкое: и манихейство, и монофелитство и монофизитство, так? Ибо кому церковь не мать, тому и Бог не отец, так? Ибо Бог по природе своей выше всякого понимания, так? Ибо все батюшки правоверные — наследники Петра, так? Ибо нет чистилища, а есть токмо ад и рай, так? Ибо человек рожден смертным и потому грешит, так? Ибо Бог есть свет, так? Ибо Спаситель наш стал человеком, чтобы мы с вами, волки сопатые, стали богами, так? Вот поэтомуто и выстроил Государь наш Стену Великую, дабы отгородиться от смрада и неверия, от киберпанков проклятых, от содомитов, от католиков, от меланхоликов, от буддистов, от садистов, от сатанистов, от марксистов, от мегаонапистов, от фашистов, от плюралистов и атеистов! Ибо вера, волки вы сопатые, это вам не кошелек! Не кафтан парчовый! Не дубина дубовая! А что такое вера? А вера, анохи громкие мои, — это колодезь воды ключевой, чистой, прозрачной, тихой, невзрачной, сильной да обильной! Поняли? Или повторить вам?

Сергей Доренко. 2008

Первая и на данный момент единственная книга Сергея Доренко, социальный статус которого можно определить как «журналист против Путина».

В романе выведены реальные лица — Путин, Сечин, Сурков, Березовский, Козак. Однако, в аннотации к изданию, автор делает убедительное предупреждение о том, что все герои выдуманы и любые совпадения случайны. Мы ему, конечно, не верим, но иронию оцениваем. «Вот так вот откровенно я могу врать и унижать президента», — говорит он между строк, «потому что я ненавижу Путина», — написано чуть ниже.

Доренко тоже, как и Сорокин, прибегает к уловкам со временем — повествователя, автора, то есть себя самого, в засаленном свифтовском халате, потягивающего «Талламор Дью», он переносит в 2020 год и повествует о событиях двенадцатилетней давности, что видно из названия романа. Но сам роман был написан в 2005 году, поэтому нам, пребывающим уже в будущем, он должен быть особенно интересен. 2008 год — это, конечно, не будущее, а прошлое, но на момент написания романа это было самое настоящее будущее, и теперь мы может сравнить, насколько Доренко оказался прав.

Повествование начинается седьмого января 2008 года. В этот день Путин празднует годовщину своего зачатия. Такое совпадение обусловлено его великим предназначением. Президент в свое предназначение верит и поэтому приказывает своим людям найти для него рецепт бессмертия: «— Что-то случилось, Владимир Владимирович? — Да нет, просто хочу обрести бессмертие».

За желанием сделать Путина метафизическим тайным символом у автора таится желание сделать его наркоманом, или, если угодно, человеком, который галлюцинирует, теряет ориентировку в действительности, становится неуверенным и беззащитным: «Глаза закрылись. Губы он пару раз облизнул пересохшие, почмокал, выдохнул постанывая и превратился в ком земли. И был потом комом земли два часа еще». В его голове происходят разборки между гипоталамусом и гипофизом: «У Путина сперва очнулся гипоталамус, затем пришел в себя гипофиз, потом они вдвоем стали разбираться, откуда из внешнего мира пришел побудительный пробуждающий сигнал. Сначала опять гипоталамус, а потом и гипофиз сообразили, что раздражение в черепную коробку Путина пришло по линии обоняния».

И вот ответ на вопрос, можно ли так обращаться с президентом: «Он так никогда больше и не станет прежним, не придет в сознание. Придет, но не в то, не в прежнее сознание. Многие люди, видевшие тогда Путина, отмечали в нем перемены. Он стал жить отдельно от глаз. В глазах теперь всегда стояло чувство вины и страх. Вновь обретенный страх Путина был прозрачным, леденящим, пронзительным, бесконечным, невозможным. Всю свою прежнюю жизнь он ограничивал себя в чувствах, берег душу для окончательного торжества этой страсти. И теперь утонул в ней».

Доренко любуется своей прозой, тем, что, если вырывать из текста отдельные предложения, получится безграничное торжество — над системой, властью, личностью и т.д. Например: «Ни его самого, Путина, ни его открытое всему миру сердце никто не замечал. Ну ему и полегчало. Хорошо он спрятался», или «С гордостью занятого важным делом человека, занятого, когда другие гуляют, кровь проталкивалась. Она была похожа на лифтера, дежурящего в выходной. Она как бы говорила: «Есть такое слово НАДО, товарищ», или «А до этого Сечина, выходит дело, звали Симоном и был он рыбаком с братом своим, Андреем. И сказал им Путин Владимир Владимирович, собрав бровки домиком: «Идите за мною, и я сделаю вас ловцами человеков». Они послушались. Так бывает».

Понятие демократии объясняется элементарно — через ловлю блох: Путин — альфа-самец шимпанзе. Бета-самцы ищут у него блох. Но если альфа-самец скажет, что, мол, хватит, нет у меня блох, его все сочтут тираном. А когда все-таки разрешит добраться до своих блох, станет демократом, ведь демократия — это близость к народу.

Основной массив текста — внутренние монологи Путина — абсурд бесконечный и непрекращающийся: «Путин вздохнул. Не получалось. Не получалось сохранить диких животных и логику одновременно. Пришлось пожертвовать львами с носорогами. Ну все же просто: если уничтожаются все микроорганизмы, то как антилопа станет переваривать пишу? У нее куча желудков, про это Путин знал из журнальной статьи о дисбактериозе, и еда переваривается с помощью бактерий», или «И Путин огорчился, что карманы зашиты на пиджаке. Сколько лет проносил множество других костюмов с зашитыми карманами, ничего в эти карманы класть не собирался, а обиделся. Показал охране. Выругался, как ругаются питерские — синтаксически изысканно, морфологически изобретательно, интонационно тускло, обреченно и авитаминозно».

Вся книга Доренко — это эксперимент над будущим. И делает он это через личность, идет от частного к провалу. ВВП не оценил бы его новаторства. Эксперимент окончится концом, а лучше бы виселицей.

Обнаружилось за истекшие четыре семестра, что Путин китайского не выучил, а китайцы русский понимать научились. И что-то такое там говорили даже. Но дело было теперь не в языке, строго говоря. Дело было в раскрытии глубин древней китайской космологии. Путин давно чувствовал себя даосом. Еще в двухтысячном году один знакомый рассказал ему о даосизме. И о том, что он, Путин, стихийный даос. А именно, что он позволял сущностям реализоваться, следуя за событиями, а не формируя их. Что он практиковал недеяние, извлекая пользу из естественного хода вещей, как бы вынужденно. «Так море стоит ниже всех и не предпринимает никаких действий, однако все реки и ручьи отдают ему свою воду», — сказал знакомый. И еще что-то там наговорил комплементарное, трудно припомнить. И зацепило. Понравилось Путину, что гэбушное его искусство встраиваться, мимикрировать и выкручиваться было истолковано так возвышенно этим самым дураком знакомым. Захотелось Путину узнать поподробнее, каков он таков есть даос на самом деле. Так что изучение языка было поводом, а потом и поводом быть перестало. Но на языке охраны визиты президента в пагоду назывались «уроками китайского». Собственно, если уж копаться в прошлом по-настоящему, то следует вспомнить, из соображений справедливости, что желание сопричаститься китайской культуре появилось у Путина еще в юности, когда объяснили тренеры, что и дзюдо и вся связанная с ним философия «мягкого пульса» — отголоски, японские ветки огромного китайского дерева.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак