О вреде здорового сна

1 Апр
2011

Все случаи очевидности, умозрительности, употребления научной и псевдонаучной терминологии, цитирования, аффективности текста или просто откровенного хамства, а также аллюзии оставлять на совести автора. До востребования.


В последнее время жизнь моя складывается так, что все меньше читается и пишется того, что должно читать и писать, а основные силы тратятся на то, что нужно. Нужно и должно очень редко совпадают, но, кажется, эта статейка — как раз такой случай.

Не так давно в ходе написания историографии к диплому я неслучайно наткнулся на запись одной беседы с В.А. Подорогой[1]. (Здесь стоит сделать паузу и скушать галстук расписаться в собственном невежестве: до недавнего времени имя этого философа было для меня не более чем забавное сочетание звуков из песни Псоя Галактионовича Короленко). Конечно, беседа эта весьма и весьма интересна и целиком, но больше всего меня зацепило одно высказывание именитого философа, относящееся не столько даже к моим любимым обэриутам, сколько к литературе в целом. Причем адекватно объяснить эффект, произведенный на меня этим отрывком диалога, я не в силах: слишком обычна, проста и понятна эта мысль. Слишком она правильна. Очевидна даже и, может быть, именно поэтому столь созвучна тому, о чом постоянно думаю я. Что ж, так долго говорить об отрывке — жалком кусочечке диалога — и так и не привести его было бы неправильно. А посему: «Я бы осмелился предположить, что у литературного текста есть две области существования: к одной я отношу его пребывание во времени настоящего (и это есть время чтения как удовольствия); к другой — пребывание во времени прошлого. … Литературное произведение реально существует лишь в своем “настоящем”, оно всегда становится и никогда не является ставшим. Это значит также и то, что произведение существует лишь в мгновения чтения. Все же другие случаи его существования можно объявить нереальными, ибо ставшее произведение не может быть читаемо».

И я готов подписаться под каждым из приведенных мною слов Подороги. Конечно, ведь все спорные моменты его высказывания я опустил. Но неважно и это. Важно одно: произведение, настоящий (!) текст существует только в момент прочтения. На миг материализуется из небытия языка абстрактно-потенциального в существование языка конкретно-реализуемого. И именно в этот момент бери текст и бросай им в окно — окно разобьется! Но ведь не кинешь — текст никогда не существует целиком: предыдущей строчки уже нет, а последующей еще нет. Хотя это весьма спорное утверждение. Черт подери! Сейчас я уже сам готов поспорить с собой.

Однако сейчас мне еще больше хочется прочитать смысл данного высказывания через ЭТО и ТО — ключевые понятия философии «чинарей»[2]. Но и это у меня вряд ли получится: слишком радостно мне понимать что-то столь обыкновенное и столь правильное[3]. Поэтому если я начну сейчас объяснять (а тем более — рисовать какие-то схемы), будет непонятно. Потому что, когда радостно, всегда непонятно. А когда становится понятно, то радость куда-то пропадает.


Это

Препятствие

То

Язык (потенция-пустота)

Текст (чтение-существование)

Язык (потенция-пустота)

Человек (бездействие)

Читатель (восприятие)

Человек (бездействие)

Предыдущая строка

Читаемая строка

Следующая строка

Текст

Картонная черепаха

Читатель


Вот и мне самому непонятно, о чем я говорю. Но все равно очень радостно, даже несмотря на то, что непонятно. Может быть, потому что на улице весна. А может быть, потому что вы это читаете. А может быть, потому что существовал Джордано Бруно. В общем, нам непонятно, почему непонятно. Поэтому лучше вообще не говорить об этом.

Тем более — за окном уже и правда начинается весна. А когда начинается весна, то и говорить вовсе не нужно.



[1] К вопросу о мерцании мира. Беседа с В.А.Подорогой // Логос, 1993, №4. — с 139-150.

[2] Здесь бы стоило сделать небольшое отступление и объяснить этот момент философии чинарей. Но я не буду этого делать. Потому что не получится небольшого отступления. Знающие и так все поняли, а незнающие — читайте Жаккара, он про это неплохо писал. Но не трогайте Хейнонена. А лучше — читайте чинарей, Хармса и Друскина. У них самих все предельно ясно написано.

[3] На самом деле все предельно просто.  Основную мысль чинарей можно представить в очень упрощенном виде примерно так: Нечто непрерывное и однородное существовать не может, потому что не имеет частей. Раз нет частей, то нет и целого. Чтобы существовать нечто должно иметь части.  Всякие две различные части будут одна эта, а вторая та. Если существуют это и то, следовательно, существует не это и не то, иначе это и то не существовали бы, т.к. были бы единым нечто. Хармс называет не это и не то «препятствием». Итак, троица существования образуется этим, препятствием и тем. (…) Эти три сами по себе несуществующие части, взаимодействуя и взаимно проникая друг в друга, начинают существовать все вместе. При этом ключевую роль играет именно препятствие, ибо если бы не было препятствия, то это и то были бы едины, а стало быть, не существовали бы. И т.д. Этот весьма краткий конспект хармсовского трактата «О времени, о пространстве, о существовании» здесь стоит прервать. Далее же мы просто проанализируем нашу ситуацию, используя эту замечательную схему. Итак, текст сам по себе непрерывен, однороден и, стало быть, сам по себе не существует (Да-да, именно так! И не спорьте со мной – вы мне всю картинку испортите!). Читатель также однороден и непрерывен. И точно так же не существует. В момент чтения текст и читатель начинают взаимодействовать, становясь друг для друга препятствием, а значит, начинают существовать. Таким образом, у нас есть читатель, текст и еще одно нечто, не являющееся ни текстом, ни читателем. Назовем это нечто «силой искусства». Или «магией слова». Или «картонной черепахой». Не важно. И далее по тексту…


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак