О наблюдателях: эротическая апология

1 Апр
2011

Авторская колонка Михаила Немцева

Начнём с того, что кроме «этой» повседневной жизни, есть и другая жизнь, более настоящая, единственно настоящая, ради которой «это всё и делается». Жизнь, оправдывающая и обосновывающая собственным сбыванием те события, которые происходят  в «этой», внешне наблюдаемой и доступной каждому поблизости проходящему – посмотреть, оценить, приметить –  жизни. Жизнь «там» – и жизнь здесь,  или «снаружи». Назовём эту первую «мифической жизнью», она со-полагаема жизни вещественной, или «материальной». Задача философии – это, конечно, выяснять обстоятельства мифической жизни, и ничего более этого. Ничего большего и не нужно: жизнь, схлопнутая до того, что остаётся, если мифическое из неё выдавлено («вычтено») – без остатка измеряема. На то и нужна вся эта сложная механика, выстроенная за последние триста-четыреста лет. Философия не для этого.

Философия для любви (она и есть…). Любовь – достойная для неё загадка; она тоже из мифического, дополнительного, необязательного, неважного, ненужного. Феноменология возвращает к этому, к любви и другим чудесам. Они всегда уже здесь, эти чудеса.

…Вот живёшь ты себе как тело, с кожей, писькой и нутром. Что кроме? Но ты ещё и мифическое существо. С другой кожей и другим почерком. И человеческая жизнь – она же вся там, там – «на самом деле», и кому нужна жизнь без её мифа?

У мифа твоей жизни есть имя, его можно узнать и назвать. Добро, если он не высмотрен весь до конца в чужом фильме/сочинении/фантазме/сне. Однажды узнанный, уже миф живёт тобой, тогда появляется второй уровень. Лет с шестнадцати, в основном; но у кого-то и вся жизнь мимо (но о тех не речем). Мифологический мир вырастает из сказочного мира детства (о, как это фотографировал Владислав Крапивин!..)

…Это миф, которым ты живёшь, который твоя плоть – виден другому. Есть надежда: он виден другому! (Я не знаю как это доказать однако же, иначе не было бы любви, определению которой посвящено это рассуждение). Так вот этот другой или другая – свидетели, и не поиск ли свидетеля, «достойного интерпретатора» – всё «это», весь этот неизбежный фон твоей повседневной жизни (то больший, то меньший) – эти стратегические игры поисков, узнаваний, сравнений, отрицаний, признаний, ожиданий, сомнений, прочих радостей любовного театра? Как будто часть важных событий разворачивается с ориентиром на появление наблюдателя. Или они заранее так кем-то направлены – для нас. И можно прочертить это направление, придавая смысл  как будто бы маетной (около)эротической суете/деятельности.

Наблюдатель не только видит твой миф, он/она видит красоту его исполнения. Красоту игры. Это может быть парадоксом. Твой миф просвечивает ведь через детали, эпизоды, особенности твоей жизни – а кто же видит их, во-первых, сцепленными одна с другой причинными связками и аналогиями, во-вторых, видит их под «правильным» – открывающим глаза углом? Детали эти могут быть омерзительными. Бывают же пугающие мифы с гнетущими даже в пересказе жизненными деталями. От каких-нибудь непривлекательных алкогольно-сексуальных дебошей (см. история «проклятых поэтов»), до продажи, допустим Родины, с вариациями в сторону плохого характера и т.п.   Не надо быть гением, просто – играть свой миф, его вообще не выбирают. Игра пошла – и тут уж какие декорации случатся, какие позы придётся принять… Но всё это уже не важно – когда есть наблюдатель. Если случился наблюдатель.

Можно было бы думать, что миф и становится мифом «вполне» – когда есть наблюдатель (читатель, пре-следователь), когда есть наблюдатель. Но возможно, существуют мифы, для которых нет  наблюдателя. Я сам о таких мифах могу судить только как о каком-то романе: его можно себе представить-вообразить, значит, можно написать, нет никакого запрета, но я-то писать не  буду, у меня другой роман (мой миф  – он с «наблюдателем», это просто самый настоящий театр, да). – Это кастанедианские мифы.

Также соблазнительно думать, что Там, в высшей инстанции, учитывается всё, а не только соответствие заповеданному идеалу (как думать принято); что там обращают внимание именно на красоту игры и жеста, на тщательность, искренность исполнения «своего»; жизненное творчество; если же кого-то «занесло» – важно, чтобы это было в русле мифа; это-то и отличает одно лицо от другого. Но что можно знать про принятие решений Там? Вспоминаются и учат трезвости борхесовские «Богословы»: «в раю Аврелиан узнал, что для непостижимого божества он и Иоанн  Паннонский (ортодокс  и  еретик,  ненавидящий и  ненавидимый, обвинитель и жертва) были одной и той же личностью». Эти двое в рассказе исполнили-доиграли свои мифические дела и сценарии до самого конца – один другого отправил на костёр по правим их игры в «настоящее» – и Там оказались одним, одной личностью  для того, кого можно назвать Предельным Наблюдателем. Но не лучше ли судить о нём по, так сказать, промежуточным наблюдателям – любящим людям, которые могут видеть то, что есть мы на самом деле. В силу ли способности занять правильное место, откуда видно То Самое (т.е. расположиться под правильным углом), или же в силу других дополнительных возможностей?.. Тайна.

Итак: жизнь до-случается под взглядом наблюдателя. В принципе, достаточно взгляда и слуха – ничего общего не имеющих с Большим Другим, пугалом ветвистой современной Критической теории (скорее, это наблюдатель отменяет обходимость в Большом Другом). Это дружба. Дальше, можно представить себе ситуацию, когда отношения с любящим другим оформляются чувственным желанием. Когда в отношениях с наблюдателем ты действуешь как существо рода. И она/он отвечает как родовое существо, или не-до-отвечает (не ответить «вообще» – в принципе не возможно). Желание связывает – но это ещё отношения «здесь», не в мифическом слое, здесь где так или иначе неподалёку постель (без оттенков разврата, просто как онтологическое условие здешних событий); свидетельство восполняет и достраивает эту связь «там»; связь родовых существ, сущностей рода (семейных агентов, с телом; здесь деторождение – это вовсе и не потребность тела, а дополнительный мировой закон) – всегда заменимых с их типичными телами –  достраивается отношениями со-свидетельства мифических единичных существ. Вот почему родители и дети не могут быть полноценными свидетелями (с их несомненной любовью); слишком много в них от рода с его законами, в общем-то, безразличными к красоте законами и опасением эротизма – слишком изменчивого, чтобы ставить на него.

…Мне видится старый фильм, старая рас-сказка про двух убийц и негодяев, его и её, они у пути без возвращения, они смотрят друг на друга, это бесконечный неостановимый театр, кровавый буйный, привлекательный своей завершенностью, пляска обречённых порочных зачарованных наблюдателей…


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак