Сергей Круглов

27 Фев
2011

Учился на отделении журналистики Красноярского университета, не закончил. Работал в городской газете Власть труду. Печатал стихи с 1993 г. В 1996 г. крестился, в 1999 г. принял сан священника, служит в Спасском соборе Минусинска.В 2002 г. обширная подборка стихотворений С. Круглова в антологии «Нестоличная литература» была включена в шорт-лист Премии Андрея Белого. В 2008 г. эта премия была ему присуждена за книги «Зеркальце» (2007) и «Переписчик» (2008).

 



Собор небесных сил безплотных

— Это был старый партиец,

Прошедший лагеря и чистки

Все до единой,

Он знал, о чем говорил, поверь мне!

В августе сорок шестого

Он был из тех, кто повел  дело

«Ленинградской секты».

Именно он и видел,

Как расстреляли Ахматову:

В том, сказал он, самом

Коричневом углу между будуаром и молельней.

Дуло нагана

Долго не могли вставить

В рот — так плясали зубы

Человеческой женщины.

Собеседник,

Недавнего призыва  иерей, а еще ранее —  недавний

выпускник филфака,

розовощекий специалист по Серебряному веку,

Фыркнул так, что едва не подавился портвейном,

весело, сторожко, близоруко

отставил в сторону пластиковый стаканчик:

— Отче, ну вы даете!..

Ну-ну!… а потом он, поди, поведал,

Что в последний момент Ахматову подменили

Инопланетянином с Альфы Центавра!..

Где, говорите, было дело, —

В психушке?

Старший  посмотрел ласково, терпеливо,

Как смотрят на малого ребенка,

Перекрестился и выпил

(С некоторых пор он не мог без крестного знаменья

Потреблять портвейн из современных виноматериалов)

— Не в психушке, в обычной

Онкологии. Если б

Не рак — старик дотянул бы до ста двадцати,

Так он был свилеват, трезв, крепок,

Как дай Бог нам с тобой, отче, — впрочем,

Нет, лучше не надо давать…

И с мозгами у него было всё в порядке,

Даже слишком.

И — ты почти угадал, кстати.

Именно так: в последнюю минуту

Ахматову подменили.

Не зеленым, конечно, человечком —

Как только лязгнул выстрел,

Бог послал на ее место

Небесную сущность, имеющую вид

Стройной и надтреснутой, как рапира,

Выбитая из рук в поединке,

Царственной женщины, вдовы Петербурга.

Вот тогда я впервые, от этого деда-чекиста,

И услышал имя

Архангела Тихоила,

Что означает: «Молчание Божье».

В двадцатом веке в России

Бог так всегда делал,

Когда пытались расстрелять  поэта.

они помолчали.

Молодой решительно,

Сняв зачем-то очочки в металлической оправе,

взял свой стакан и замахнул залпом.

— Так выходит — все они?..

Старший кивнул:

— Именно. Ну, или

Почти все.

Молодой вернул очки на место, нахмурил белесые бровки:

— Позвольте…а как же тогда, к примеру,

Гумилёв?

— Гумилёв? Он отказался.

Настоящие русские офицеры, ты же знаешь,

Имеют право

Повелевать Архангелам.

они помолчали еще. Молодой, прищурясь,

Снова спросил въедливо:

— А как, отче,

Вы можете это всё пересказывать — даже

Хотя бы и мне? Ведь дело

Было на исповеди? Как же

Тайна таинства?

Старший  улыбнулся едва смущенно

И ответил, следя за перевитой,

Как лиловое свёрлышко, струйкой вина, цедимого из пакета:

— Так видишь ли, исповеди,

Собственно, не произошло.

Старик ни в чём не каялся. Действительно,

Совесть его была кристально чиста —

Я не разглядел ни потёртости, сколько

Ни вглядывался, — уникальный случай.

Памяти К.С. Льюиса


Подняться с корточек, отряхнуть колени.

Постоять. Ещё раз

Нагнуться, поправить стоящие и без того  ровно

Несколько  ромашек в литровой банке,

Свечечку в воронке обрезанной пластиковой бутылки.

Да, – не забыть

Покрошить птицам  печенье! вот,  вроде бы

И всё. Да, всё.

Нежный металлический скрип  калитки.

Выйти, накинуть проволочную петлю на столбик

(Серебрянка кое-где облупилась).

Какое низкое,

Тусклое солнце, – скоро оно сядет

В иссыхающую землю, в это  грузное лето, -

В багровом, в упор, вечереющем свеченьи

Неразличим тёмный  абрис на желтоватом овале:

Давно надо было бы  обновить фото. Впрочем,

Чего уж теперь.

Автобус

Сигналит второй раз.

Двери, зашипев, сомкнулись, и нас мягко

На грунтовке качнуло,

И за миг перед тем, как водитель

Уверенно направил автобус   в тоннель  (на том конце тоннеля –

Обещанный несказанный свет, и долгожданный отдых,

И вечная радость, и обретенье смысла,

И Ты, Господи,  конечно, мы знаем,

Ты – всяческая во всех, отирающий

Все эти наши слёзы!),

Мы, не сговариваясь, повернулись, прильнули к окнам,

Чтобы ещё раз увидеть

Исчезающее за поворотом наше

Маленькое кладбище остановившихся мгновений.



КРУШЕНИЕ ПОЕЗДА

Говорит машинист поезда:

-Я ненавижу православие,

потому что оно не помогло,

так и знал, что не могло помочь:

две недели назад состав

освятили, приходил одутловатый поп

в золоченой чешуе,

с утомленными равнодушными глазами

бесцветного цвета,

скороговоркой басил, брызгал водой,

в кабине моей прилепил

свою раскладную троицу: женщину, еще кого-то и лысого старика.

Вот эта троица – кабина сгорела, а она цела.

Чудо, не нужное никому.

Может, пригодится этому попу

для его пропаганды.

Говорит человек, левой рукой прижимающий к груди оторванную правую:

- Я ненавижу православие,

потому что оно фанатично и мракобесно.

Я бродил в темноте,

не соображая ничего,

и искал свою руку.

А жена – фанатичка, истеричка жена,

она стала такой, когда стала ходить в свой храм,

как я с ней ни спорил, как ни просил! –

не помогала искать, только мешала,

она вцепилась в меня и торжествующе выла:

«За твои грехи, это за твои грехи!

Крестись и кайся, крестись и кайся!» – дура,

чем мне было креститься,

когда я никак не мог найти свою руку.

Говорит маленькая девочка:

-Я ненавижу православие,

потому что меня так научила мама.

Я никогда не видела православие,

потому что папа запретил мне глядеть на него.

Я думаю, что раз так, то оно ужасно.

Наверно, оно зеленое, с кровавыми глазами и желтыми такими клыками.

Я его не видела, но всегда так боялась! (сейчас-то

я думаю, что по правде, в жизни,

его, может, и не бывает – это просто папа и мама

так придумали, чтобы я

вела себя хорошо. Я тогда

была еще маленькая…)

Вот и там, ночью, когда вагон перевернулся,

когда все так страшно кричали,

я никаких православных, никаких таких чудовищ

не видела – там были просто люди,

которым было больно и страшно.

А православия – не было.

Может, думала я, плача, оно возьмет да и приползет на крики,

вылезет из своего логова и, урча, притащится,

чтобы всех сожрать, и меня тоже,

но там был один человек, он крепко обнял меня руками

и громко сказал волшебные слова:


–уста моя отверзох

и привлекох дух

яко заповедей Твоих желах—

Непонятно, но так красиво!

И ночью вдруг стало так светло, как в полдень,

и с неба спикировал бэтмен

и спас меня! такой красивый,

весь белый, сильный, с крыльями золотыми бэтмен,

и отнес сюда, на траву. Все это

произошло так быстро,

и тот человек не успел за мной – металлическая стойка от вырванного кресла

пробила его насквозь. Так страшно! но я

не боюсь больше. Я уже, наверно,

больше никогда ничего не буду бояться.

30.11.2009


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак