Прощай, Германия!

27 Фев
2011

Автор: София Асташова

Я — часть той силы,
что вечно хочет зла и
вечно совершает благо

Гете. Фауст

Эрнст Ханфштангль. Мой друг Адольф, мой враг Гитлер.

Эрнст Франц Седжвик Ханфштангль — руководитель службы иностранной прессы в НСДРП или придворный шут Гитлера? Первым он стал благодаря своему историко-филологическому образованию, а вторым — благодаря безумной любви Адольфа к музыке. Шут или историк говорил в нем, когда свои мемуары о Гитлере он посвящал Освальду Шпенглеру, философу, историку, патриоту и так далее? Но несомненно то, что предупреждения и пророчества Шпенглера о Гитлере обернулись тяжелой реальностью.

Сейчас мы должны представить себе то время, когда люди не знали, кто есть Адольф Гитлер; когда никто не содрогался от звука этого имени, а, допустим, проявлял интерес к молодому политику или, наоборот, только пренебрежение к такой незначительной личности. Собственно об этом и пишет Ханфштангль — об Адольфе до и после.

Ханфштангль слишком рано свел знакомство с Гитлером. Рано, потому что и он тогда не смог разглядеть истинную сущность этого закомплексованного тирана. Напротив, Эрнст до самого конца, до самого последнего своего задания, на котором он должен был случайно погибнуть, пытался изменить Гитлера, просветить Гитлера, убедить Гитлера творить добро и спасти Германию. Ханфштангль — удивительный пример космополита с безупречным образованием и поведением. Именно такой человек должен был быть рядом с Гитлером, чтобы научить его манерам, танцам, сдержанности, чтобы показать ему Италию и познакомить с Рузвельтом, но и ему это не удалось. Значит, циклическое время берет свое, и от него не уйдешь.

Вслед за Эрнстом Ханфштанглем мы можем проследить путь превращения Гитлера в мифологического героя. Ханфштангль открывает новую грань — образ Гитлера в процессе его развития. Он умел увидеть комплексы Гитлера, которые определяли его манию величия. Каким же был Адольф — друг Ханфштангля? Адольф питает детскую неудержимую любовь к сладкому, добавляет сахар в вино, носит лакированные ботинки, собирает издания полупорнаграфического содержания и предусмотрительно заворачивает их в обложки триллеров, а своими усами хочет задать моду, боится воды и не умеет плавать, но очень хорошо ладит с детьми. Его кумирами были, конечно, Наполеон и Фридрих Великий.

Отношения Ханфштангля и Гитлера были похожи на отношения психиатра и пациента. Ханфштангля, как доктора, интересовала сексуальная жизнь Гитлера, а, говоря точнее, ее отсутствие. В этом Ханфштангль видел всю трагедию личности Гитлера: «У финала его речей была любопытная окраска. Постепенно мне стало очевидным, что Гитлер страдал нарциссизмом, для него толпа представляла собой некое замещение женщины, которую он не мог найти. Речь для него представляла удовлетворение от собственного стремления опустошиться, и для меня это делало более понятным феномен его ораторского искусства. Последние восемь–десять минут выступления походили на словесный оргазм». Такие пассажи проходят через всю книгу, вот, например, еще один: «Частью его смутного сексуального облика, который только начинал меня интересовать, было то, что, мягко говоря, он не испытывал явного отвращения к гомосексуалистам. Думаю, верно, что в любом подобном мужском движении, где во главе стоит один мужчина, непременно найдутся неявные сексуальные извращенцы. Такие обожатели мужчин всегда притягиваются друг к другу, и, благодаря тесной связи внутри группы и взаимной поддержке, им, как правило, удается занять некоторые ключевые посты». В конце концов, после долгих рассуждений о том, были ли у Гитлера женщины, мужчины, кто или что привело его к извращению, и как на него повлиял его отец, Ханфштангль ставит окончательный и довольно смелый диагноз: «Можно пить некрепкий чай или разбавленный абсент и можно незаметно страдать сексуальными извращениями. Это, так сказать, пограничные эмоции, науке о сексуальных отклонениях предстоит еще проделать долгий путь, чтобы выявить их. Наблюдая за Гитлером и разговаривая с окружающими его людьми, я твердо убедился в том, что он импотент подавленного, мастурбирующего типа. Если воспользоваться научным жаргоном, он страдал эдиповым комплексом. Он ненавидел своего отца, глупого, мелочного, жестокого, ничтожного провинциального таможенного инспектора, и обожал свою мать. Подавленная гомосексуальность Гитлера, возможно, сформировалась тогда, когда он подхватил сифилис в Вене. С того времени, как мы познакомились, не думаю, что у него были какие-либо нормальные сексуальные отношения с женщинами».

Но, все-таки, самым важным в отношениях Гитлера и Ханфштангля была музыка. Между ними всегда стоял Рихард Вагнер. Гитлер безумно любил торжественную, воинственную и демоническую музыку Вагнера, которая была созвучна его душе. Причиной сближения с Ханфштанглем было умение последнего безупречно сыграть «Liebestod» — прелюдию из оперы «Тристан и Изольда». В паузах между выматывающими политическими кампаниями Гитлер искал расслабления, которое ему могла дать только музыка: час игры на рояле, и у Гитлера успокаивались его издерганные нервы, и он становился более восприимчивым к советам Ханфштангля быть сдержанным в своих словах и поступках. Только в такие моменты у Ханфштангля получалось донести до Гитлера разумные вещи или просто усмирить его. Эта музыка действовала на него физически. Прелюдия к «Мейстерзингерам» была кровь и плоть Гитлера. Он знал эту вещь до последней ноты и мог насвистеть любое место. Он действительно прекрасно чувствовал душу музыки. Поэтому Ханфштангль стал для него очень близким человеком; он везде брал его с собой и при каждом удобном случае сажал за рояль. Вообще, Ханфштангль был единственным человеком, который, уже после прихода нацистов к власти, мог обращаться к Гитлеру как «Герр Гитлер», а не «Мой фюрер». Долгое время Гитлер прислушивался к советам Ханфштангля. Было ли такое отношение вызвано только умением фортепьянной игры Ханфштангля или еще чем-то, но это отношение можно назвать человеческим. Было все-таки что-то человеческое в этом тиране. А Эрнст Ханфштангль сумел разбить миф о Гитлере.

Через день или два после нашего возвращения Гитлер отмечал свой день рождения, 20 апреля. Я тоже пошел к нему с утра, чтобы поздравить, и нашел его в одиночестве, хотя вся неряшливая квартира была загромождена цветами и пирожными от пола до потолка. А у Гитлера было одно из его подозрительных настроений, и он не притронулся ни к одному из них. Они лежали там, покрытые свастиками и орлами из взбитых сливок, и выглядели как палатка булочника на деревенской ярмарке. Я не слишком охоч до сладкого, предпочитаю сосиски и пиво, но при виде этой картины даже у меня слюнки потекли. «Ну что ж, герр Гитлер, — сказал я, — теперь вы точно можете устроить себе пиршество». «Я совсем не уверен, что они не отравлены», — ответил он. «Но все они от ваших друзей и почитателей», – возразил я. «Да, я знаю, — ответил он, — но этот дом принадлежит еврею, а в наши дни можно капать по стенам специальным медленным ядом и убивать своих врагов. Я никогда нормально здесь не ел».


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак