О военных историях

27 Фев
2011

Эти истории пропитывают детство и любой возраст того, кто вырос здесь, от дня победы, до наследующих ему перестрелок по каждому второму телеканалу. Два темы военных размышлений, производные от (многажды нарисованных) лиц войны: прекрасное лицо героическое, отвращающее от себя лицо тыло-окопное – и двигаясь в сторону одного, приходишь к другому.

В иные, менее кровопролитные времена, война была, как сказано про трагедию, красивой,
приходила в полночь, «махала ксивой, цитировала Расина» (Бродский). И проще было знать, что война – это вполне достойное дело, а грязь была везде вокруг. С тех пор что-то изменилось, но не всё: призрак остался висеть в воздухе, правда, чуть зайдя за спины новых призраков новых ценностей. Согласен, что это очень важно – уметь убить человека; согласен, что истечение крови врага наполняет силой и особым знанием; согласен, что тот, кто не может забрать жизнь, едва ль достоин давать её; согласен также, что убийство чужих врагов по чужому приказу разрушительно. Это знание не в голове, но в пальцах то ли в мышцах. Оно не легко употребимо. Я – не воин. Хотя у меня есть документ, где я записан лейтенантом запаса, он как ненужный, но заряженный пистолет в нижнем ящике стола, и к этому надо относиться без пренебрежения, Но и слегка умея выживать в болотно-полевых условиях, я не воин. Обыденно встречаемые воины занимаются не своим делом, потому часто – общественно опасны и не вызывают желания провести мысленную линию между собой и теми, о ком в настоящих военных  историях… А ведь они – такие же наследники, как я и остальные, все рядом живущие. Это – двойственное наследие.

…Вот и опять с какой-нибудь сцены длинноволосые юноши, возможно, в очках, будут рассказывать о войне. Они не любят войну – это теперь едва ли возможно для кого-то, желающего выступать с такой сцены, любить войну вслух, неприлично, неуместно, даже непристойно – и рассказывать будут преимущественно об ужасах войны; тем более что наша-то память подаёт достаточно образов. Но будет в его рассказе что-то…

Такой, теперешний, рассказ: игра сочетаний мгновенно-героического и повседневно-тяжёлого: первого в связи с некоторым цивилизационным трендом на исключение, маргинализацию насилия, которое если и должно случаться теперь, то правильно, а именно как на экранах, и далеко от дома, конечно; о втором в связи с тем же гуманистическим трендом говорят больше: «тяготы окопной жизни», «страдания тыла» и т.п. На войне «были» не так уж давно герои и враги; теперь на военных картинках проступили образы бродячего бездомного и бездумного множества, о котором вернее и быстрее всего сказать именно то, что оно страдает. И вот юноша будет рассказывать об этом страдании в первую очередь, но и о том, что было оно не напрасно, потому что всё-таки в конечном итоге герой ведь перегрыз глотку неприятелю! (И ради этого перегрызания – всё..) И в его рассказе будет просверкивать неясная, совершенно эстетическая симпатия к войне. Как к самой достойной теме для рассказа. В общем-то, война ему нравится, когда смотришь на неё издалека или умозришь, ну что уж там говорить; а раз в голос об этом нельзя, будет о том, как она ему не нравится. Он не умеет стрелять, и зачем ему, он поэт, он говорит о красивом: облагораживающий сознание скрежет военных машин, стальные грозы, глазомер – быстрота – натиск и т.п.

Чтобы начать некоторые темы этих историй, не поворачивается язык. Этот рассказчик не будет говорить об убожестве войны. О скуке преследования. О тоске атак и оборон. О том, что большая война излишне суетлива, а у маленькой – омерзительное стремление стать большой… Иначе покажется, что предмет разговора слишком далеко уходит от  того, о чём хотелось бы говорить пусть даже только намёками. Говорить о таком, кажется, унизительно для мёртвых (для них в русском языке отведено специальное слово: «павшие»).

…Допустим, в том же городе, даже неподалёку, в закрытом от посторонних помещении другой и тоже на свой лад поэтический молодой человек готовится к войне, как он её понимает, готовится уже буквально: нарабатывает технику нанесения ударов и т.д. Он наполнен, прежде всего, героизмом. Другое, негероическое – придёт потом, и до него дела нет; важно уметь собрать себя в единый блок твёрдого вещества, если нужно – это нужно в первую очередь там, на войне – её нет, но будет – и пусть прольётся кровь, если она прольется на пути к внутренней свободе выпущенной стрелы. Он не учится вспарывать живот беременной женщине, длинноногой и чернобровой. Он учится вспарывать живот врагу, но в войне нужно уметь зарезать именно беременную женщину, или скорее изнасиловать её, это важнее чем зарезать, ведь изнасилование – вооруженным мужчинам это известно – и есть самая окончательная победа. Над врагом.

Тот, кто живёт такой мифологией, вполне договорится с тем, кто живёт мифологией мира, только бы им от предсказуемого и поверхностного обсуждения тем пацифистских и антипацифистских перейти к глубинному, основному, самому важному: к тому, как благодарно отзываются сами мышцы, суставы, на приказ или его отмену.

Трагедия, героизм, убожество, скука, боль, взятые вместе. Военные истории не ведут ни к одной из этих сторон окончательно, их придётся держать все сразу; сложная мыслимость нечеловеческого сочетания. Смерть и есть мир; скука и боль и есть героизм; подвиг убог и не нужен; герой есть преступник, хотя и не наоборот; «военное» как неустранимое наследие, не удаляемое рефлексией без остатка, в самом себе противоречивое; проще тому, кто просто любит войну, пусть он и мерзавец.

Лучше всего войну представить себе такой: кажется, Оруэлл, кажется, в воспоминаниях о войне в Испании писал о том, как однажды он в оптический прицел рассматривал бегущего вдоль фашистского окопа парня. Почти ровесника, нерасчёсанного, подхватывающего на бегу штаны. Его срочно вызвали к командиру или послали с поручением, может быть, разбудив (было утро), на бегу он всё путался в своих штанинах, тёр на бегу глаз. Можно представить себя, наблюдающего, как он, не добежав куда следует, в сравнительно укромных кустах с разбегу садится на песок, и срёт, вываливая из себя плохую испорченную еду, такую же, как и у нас на этой стороне, он не вооружен и похож на плохого студента, существо жалкое, безобидное, чуть-чуть потустороннее. В сильную оптику видны капли пота у него на лбу – или это песок? Я, кстати, лёжа в этой подсыхающей грязи, тоже хочу… в кусты. Поскольку этот напротив в такой своей конкретизации, в этом своём воплощении, в этой неудачной форме – враг, я прицеливаюсь и – долго целюсь и — выдыхаю и – пробиваю его голову. И уползаю гадить. А мы могли бы при некоторых обстоятельствах сверить свои музыкальные взгляды. Но война и состоит в том, чтобы, пользуясь преимуществами хорошего прицела, подкараулить человека, объявленного неприятелем, в интимный момент, наедине с собственным телом, и прострелить его голову насквозь, даже не дав ему просраться. Ситуация довольно глупая, но уж история какая уж есть.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак