О судьбе

27 Фев
2011

«Судьба» — это, конечно, вовсе не та старуха из детских догадок, косматая бабка или навсегда юная стерва, которая где-то за склонами в специальную книгу вписывает каверзы и обломы (или неслыханные удачи, но таких заведомо меньше). Найти бы её и выяснить, как должно быть, по-настоящему!.. Судьба также и компьютер на небе. Хотелось бы в него верить, для самоутешения, да выйдет — самовнушение, и стоит ли. Едва ли можно верить в существование судьбы как перфокарты или перфоленты, где наперёд прописано твоё и моё. Потому что никому мы с нашими мелкими заботами и намерениями не нужны, чтобы настолько наперёд их переплетать. Заботки/мыслишки/судьбишки… масштаб этой возни легко представить себе даже без сравнений с делами великих, достаточно остановиться на считанные мгновения — подняв ногу, но, не поставив её на лестнице, скажем — куда это и зачем? Незачем. Метафизическим капризом или излишеством было бы представить себе существо разумное или расчётливое, занятое этакой машинерией. Скорее уж, честнее уж думать: она происходит сама собой.

Для Господа наши мелочи — не мелочи, а и есть мы сами: равновеликие и равноценные. Да, но он, со своей заповедью любви, как раз и учредил метафизическую невозможность такой «расчётной» судьбы. Перед его глазами судьбы — нет. Так что с этим не к нему. Судьба — по разряду других придумок.

…А ещё, говорят, рок. Античные герои поднимались, движимые роком, в безнадёжные атаки, и гибли, роком обречённые на погибель – но героическую – принимая её радостно, как высшее исполнение своих земных возможностей. С тех пор люди больше полюбили жизнь, перестали так интенсивно верить своей собственной смерти; рок перестал радовать, но — только устрашать. «Кисмет» – говорили, вскидывая к тучам вверх грязные ладони, увозимые из прадедовских деревень на Чёрный Север крымско-татарские и кавказские крестьяне. Коли таков кисмет, судьба – так тому и быть. Тут уж никакой радости, никакого смирения, но и думать о такой судьбе-мясорубке неинтересно; ничего полезного не удумаешь и не увидишь. Кроме самой идеи судьбы-мясорубки.

Но откуда тогда это ощущение, знание: то, что с нами будет – оно уже как будто было? – только каким-то иным образом «было»? Как будто кроме очевидного направления и значения наших действий, даруемого/предоставляемого здравым смыслом, плюс добавочного смысла – рефлексивного, «если подумать внимательно» – есть ещё другой, самый важный, но нам не известный?

Чёрные трагедии, происходящие с нами, особенно в такое время, когда «в настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор», и ты со всеми по списку заодно, в точном смысле слова – бессмысленны. Но кто и что, и кому этими трагедиями, как буквами или знаками, пишет, сигнализирует, на что-то намекает?

В каких отношениях жизнь с судьбой? В отношениях выдумщика и его книги.

Жизнь разложима на темы и вариации, цепочки тем. Лишь некоторые доступны нашему осмыслению. В одних цепочках роль звеньев играют сны, совпадения номеров трамвайных билетов, случайные оговорки, пятна у входной двери в месте касания локтя или воротника. В других – приказы командования, счастливые выходные в санатории, взрывы мостов, перемещения воздушных масс, государственные задачи. В-третьих – в основном звуки, особенно полуночные, и слова, особенно сказанные самому себе, случайные подслушанные разговоры и непонятные выражения. Четвёртые состоят из объятий, оргазмов, отказов и незаконченных любовных историй. Пятые… из того, чего не было.

Жизнь раскладывается на эти цепочки тем, кто заинтересован в такой аналитике. Делать её не обязательно. Всё равно чужой замысел так вот наивно, на отпечатках пальцев не поймаешь – если бы он и был. А кто всерьез «раскладывает» – он уж, верно, делает это не чтобы убедиться в том, что его цепочки слишком уж отличаются от цепочек соседей. Отличаются, но не намного. Эти отличия невелики, как отличия черт лица людей из одной семьи. Или тонкостей сюжета двух соседних – обе, скажем, детективные – книг на библиотечной полке. Эти отличия – это всё, что у нас есть «нашего». Но можно и не раскладывать жизнь на цепочки событий, связей, состояний, придумок и домыслов. Зачем? Это не мы же их заплетаем. Но мы можем, оглянувшись назад, вычислить некоторые направления некоторых историй. Скорее всего, вычислим мы их неправильно, в силу слепоты к самым важным узлам. Но – можно попробовать.

Этому можно научиться у Владимира Набокова. Да и у Милана Кундеры, разумеется. «Начертанное» не читаемо наперед. События, вплоть до простейших, на грани порога заметности, происходят несколько раз, минимум дважды (это метафизика «повторения»). Первый раз происходят они сами по себе; второй раз – когда наше вдруг обратившееся внимание начинает или продолжает с их помощью цепочку-историю; третий – при пересечении этой цепочки с другими, ранее объективно не существовавшими для нас. Оглядка порою может творить страшное: вырывает из рук уже обретённые вещи, уводит в сторону от нужных встреч, тем более, поднимает из постелей. Оглянулся – и узнал узел только что связанных цепочек своего же сюжета. Опознанная история увлекает в уже изменившемся мире в ещё неведомую сторону. И скорость…

Моя жизнь, как и твоя, образуется вязанкой цепочек – историй – сюжетов. Выделив их, с неизвестной точностью и полным творческим произволом, из множества происходившего и непроисходившего, я могу примерно наметить, куда это всё могло бы двигаться. Постараться заглянуть за следующие ходы. А они – не сказать, что не ясны, они не могут быть ясны или заметны отсюда, где я нахожусь. Для этого нужно смотреть слишком со стороны и сверху – оттуда, откуда вся моя жизнь (такая вместительная «внутри»), наблюдаема как страница с длинным, но не бесконечным текстом. Здесь – я даже не знаю, это рассказ, история ли, легенда (сплетня, донос, анекдот?); этот текст написан не мной и не для меня, и может быть, ни для кого. Хотя в то же время я его и пишу. Причинные связи событий в этом тексте могут быть немыслимы для меня, ведь я смотрю на них изнутри, захвачен и не могу, захлёбываясь от страсти, скуки, забот, заброшенный иногда, может быть, в середину чужой страницы (как отсюда выбраться?), быть только лишь внимательным и благодарным читателем. Но, может быть, нет разумного существа, для которого такие вот связи были бы не случайными. О, если бы я мог читать этот текст! То, что вычиталось бы между этих строк, образующих фразу, иное изложение которых и позволяет увидеть фабулу или сюжет – это настроение, идея, намёк уже совершенно неведомо на что, это вычитываемое я бы и назвал судьбой. Но мне не хватает внимания связать фрагменты. Но никакого большего смысла в истории этой жизни и не было бы.

Радостно ли знать, что «это» происходящее и «то» происходящее нужны, чтобы на непредставимой странице встали рядом несколько фраз, и замкнулось рассуждение или повествование? Эта наша встреча на балконе чужой квартиры – случайно я сюда забрёл, к этим малознакомым ребятам, случайно ты задержалась в гостях дольше, чем хотела ещё днём – и то, что с некоторою уже необходимостью из этого последует, – мерзкая ночь на вокзале послезавтра, проводы, неожиданные слёзы на платформе – всё это нужно лишь чтобы сошлись линии двух сюжетом, слишком длинных, чтобы быть узнанными… Не больно ли будет узнать это? Не больно и радостно.

Это освобождает от беды и горя: пока продолжается чей-то текст, и пока можешь представлять его себе, ничего произойти не может; всё это только сюжетный ход, сюжетный ход.

Или же так: судьба – это та присказка, ради чего мою жизнь, непременно во всей её сложности, могли бы прочитать вслух каким-то непостижимым детям. Она хорошо звучит, я верю, но как это услышать? Нет, можно только представить – этот смысл, эти переходы от темы к теме, эти аккорды; что значит вообразить себя одним из сюжетов большой книги? Пусть эта книга священна. Слишком по-человечески: считать такой удел невыносимым, и продолжать жить так, как будто твоя история ничего ни для кого, кроме тебя самого не значит. Не пытаясь выскочить из переплёта, и даже умирая нипочему.

Не говори мне: он смотрит и читает. Не знаю.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак