Мягче были, тверже стали

27 Фев
2011

В укрытом не одной тысячей горизонтов глубоком детстве моем я просил бабушку рассказать быль. Родители — само собой, мои, а не бабушкины — не разрешали бабушке читать мне книжек. Читать она совсем не умела, хотя и не подавала виду. Впрочем, нет, это я уже выдумывать начал. Читать она совсем не умела, но не очень-то и унывала по сему поводу. Так, наверно, будет справедливей. Хотя и это не вполне соответствует истине. Читать она не умела, но не сдавалась, и мы, тайком и сообща, распутывали клубок из строчек, перебирая узелки букв, потягивая то за один хвостик, то за другой. Порой за хвостик вытягивался целый котенок, а то и с колыбелькой. Не теряя чувства собственных усов, цепочки слов начинали идти к нам на ты, вилять вопросительными знаками и тянуть окуней. Но обычно мне это надоедало даже раньше, чем бабушке. Гораздо большим сокровением оказывалась быль нерукотворная. Окружающие удивлялись: что, дескать, за чадо-ядо такое, все дети как дети, сказки слушают и маму с папой, а этому быль подавай. Я испытывал неловкость и некоторыми потаенными клеточками, пожалуй, что и солидаризировался с окружающими — как же так, действительно, ребенок ведь еще совсем, а все туда же.

В нечто сродни я окунулся однажды в начальной школе. Маятником раскачивался урок, отданный на растерзание антонимам. «Холодный?» — «Горячий!» — «Веселый?» — «Грустный!» — «Тонкий?» — «Толстый!» — «Старый?» Вот тут-то потупившийся, попятившийся, замерший на кончике языка «молодой» и захлебнуло волнами безоглядного «нового». Просочившееся за шиворот ощущение оказалось удивительно схожим с вышепомянутым.

Но что это была за быль! Змеи ползучие окаймляли путь почище дорожных знаков. Волки бегучие оббегали стороной человека с радиоприемником. Поступь Ильи Муромца слышалась при продвижении через брянский лес партизана Громова. Резиночка фронта, скакалочка плена, тыл, меняющий аверс на реверс. Чудная случилась у бабушки жизнь. Где-то на границе 80-х и 90-х Германия начала выплачивать бывшим узникам концлагерей ежемесячные денежные компенсации. Бабушка отказалась наотрез. Наверное, ей не очень уютно было вспоминать те времена, камышами укрытые. Она и не забывала.

В свободное от сочинения былей время любили мы с бабушкой мечтать. «Давай помечтаем?» — «Давай». Мечтали мы обычно о том, как будущим летом опять поедем на дачу, где опять — лес, река, чердаки на краешке неба, землянку копали – бросили, плот строили — так и стоит, небось, обомшел, обогрел кротят каких, стрекозы юрчее полыни, кузнечик в кулаке, деревянный ППШ, очередь за хлебом два раза в неделю, дядь, ну дай хоть десять копеек, дал, оказалось — битых сорок минут не сдачи дожидался, а милостыни, хлеб подорожал поскольку.

Будущим летом на дачу мы поехали уже без бабушки. Может, не тем будущим летом, а одним из будущих будущих лет. Так или иначе, будущее лето неумолимо настало. Наступило. Так и не отпускает.

В начале 30-х отца другой моей бабушки, моего, получается, прадеда, председателя колхоза, какие-то упыри привязали к полозьям саней и укатали в крутую горку. Муку он вез, что ли. Может, я чего-то путаю, и прадед не был председателем колхоза, а весь этот лоснящийся чернозем — он и вовсе со страниц писателя Пильняка, пропитанных черноземом так, что страницы прилипают одна к другой. А прадед — знай себе, путешествует по матери сырой земле, как рыба сквозь пересоленные, сквозь перенаселенные воды Мертвого моря, не хватает лишь немного лавра, но и его хватает. Да и сам писатель Пильняк — где он, как не отправившись своей тернистой строкой, с буковки на буковку, волоча за собой бесполезные уже очки-велосипед и перекладывая из кармана в карман камешки. Ни тебе А, ни тебе Б, только труба и дымит без устали. Человеку не столь страшно, что будущего не будет, как если бы не было прошлого — человеку. Такая малость — помечтать о прошлом.

Подрасшатать пинг-понг симметрий и асимметрий, расскажу, стало быть, сказку.

Жила на свете одна маленькая девочка. Была она такая маленькая, что издалека ее можно было перепутать с любой другой маленькой девочкой — и думай тогда, Варя это на дерево залезла или там Галя. Да и на дерево ли? А то, может, так, былиночка вовсе. Сам уже вскарабкаешься, пригнездишься на соседней ветке, смотришь — ба, действительно Варя, ноги свесила, на дереве сидит, даром что маленькая. Довольно обидно, когда тебя могут принять за маленькую девочку, пусть и издалека.

В связи с этим Варя очень хотела как можно скорее вырасти и не просто хотела, а прилагала к своему росту всяческие усилия. Утром и вечером, а иногда даже и днем, если день выдавался особенно жарким, Варя поливала себя из душа. Только на улице дождь — Варя под дождь, да еще и на цыпочки встает, чтобы вода до нее быстрее долетала. И на турнике-то Варя висела, и диеты всякие соблюдала — всесторонние меры принимала, ничего не забыла.

В общем, долго ли, коротко ли — раз, и выросла. Да так, что больше мамы с папой. Про бабушек с дедушками и говорить нечего, они ей и вовсе во внуки теперь годились. Ну, что делать, засучила Варенька рукава, задания всем раздает: бабушке — пироги стряпать, дедушке — качели мастерить, папе — книгу читать толстую, а маме — с Варей поиграть. Поиграли маленько, ладно, Варя говорит, я теперь большая, я в школу пойду, а ты пока тут играть тренируйся.

Приходит Варя в школу. Там, ясное дело, черт знает что такое, кто колесом ходит, кто — гусеницей. Некоторые до того распоясались, что в учительницу бумажки скомканные кидают исподтишка. Ну знаете, думает Варя, это куда это годится? Это никуда не годится! Рассучила она тогда рукава, засучила их еще выше и за дело взялась. Собрала для учительницы целую гору бумажек, чтоб та сама ими кидалась. Да еще хитро так они эту забаву обыграли, что на каждой бумажке задача написана, а ученики, на кто вперед, ответы ей бросают обратно. Чтобы дети по коридорам не бегали, Варя их на велосипеды посадила, и регулировщиков поставила. Ребятня катается, правила старательно соблюдает, чтобы все как по-настоящему было. Регулировщикам только и остается, что леденцы ребятне раздавать.

Навела, в общем, Варя порядок, даже двоечники у нее в троечников переквалифицировались. Один только — совсем уж убежденным хулиганом оказался — позиций не сдавал. Я, говорит, вообще теперь на одни единицы учиться буду! Да еще и сваял на Варю памфлет — с ошибками, как водится, с кляксами. Ох и долго же кляксы ему пришлось вырисовывать, ручки-то шариковые. Черным-черно в памфлете в этом, не продохнуть! Не замедлил к Варе явиться соответствующий гражданин. Вот, говорит, товарищ Варвара, полюбуйтесь, что у вас под носом происходит — и протягивает бумажку, всю заляпанную. Не растерялась Варвара, а отправила анархиста этого маленького в Германию учиться. Там, говорят, единица — самая высокая оценка. Так и учится он в Германии на одни единицы — слово дал, не шутки. А когда его спрашивают, кем он станет, когда вырастет, отвечает, что разведчиком.

Притомилась Варя. Тяжело быть большой, особенно если ты маленькая девочка. Тогда вот чего она решила. Взяла большая маленькая девочка Варя лейку, удобреньев всяких взяла, да и давай поливать всю округу. И растенья с каменьями, и людей, и зверей, и прочие инстанции. Так и уснула под лейкой. До того устала, что и снов ей не надо никаких. Наутро проснулась, а мир-то уже – большой-пребольшой! И мама с папой, и бабушки с дедушками. Да и сама маленькая девочка Варя за ночь подтянулась — на нее с лейкиного носика тоже всю ночь капельки капали. Ну вот, Варя думает, весна опять. Второй раз уже.

Антон Метельков

 

Один комментарий to “Мягче были, тверже стали”
  1. Ильясова Маша:

    Это чудесная чудесная сказка, замечательная!!!! Спасибо большое тебе, Антоша!!!!!!

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак