Чемодан Сергея Бирюкова

24 Янв
2011

Автор:  Владимир Москвин

Когда мне дали почитать том «Творений» Хлебникова, первую прочную, твердую переплетом книгу, у которой потом шатко шатался полуотломленный форзац, я ночевал с нею, пытаясь заглянуть в божественное лицо поэта, и читал до беспамяток, засыпая все время на разных местах, и он (Хлебников) продолжался во мне — и я вглядывался в его детское и полное полного понимания происходящего и небывшего лицо — я не задумывался тогда, что одна оживленная и продолженная в чужих жизнях судьба может быть столь скоротечна, и что за три месяца до смерти можно беспечно смеяться и рисовать чертежи самозабвенного рисунка досок судьбы.


Математики, смех которых долетает иногда из-за углов, легко и за два часа сегодня могут опровергнуть любую хлебниковскую теорему, кроме одной ее части — той доказанной утопии свободы, когда можно кататься на крышах вагонов и устремляться в Харьков только потому, что там поспели и расцвели вишни. Несбыточная свобода, которая отворялась в тропинках и в дробинках хлебниковской воробьиной пули, свобода, затворяющая свои двери за мечтательным юношей, которому пытались подражать, предстает сегодня захлопывающимися дверями лифтов, выводящими на чужой этаж, раструбами поездов, выносящими всех святых, свобода Хлебникова предстает сегодня тем воплощением числа 1 или 0, которое полностью исчислило наше время, превратив деяние в делопроизводство, и оставило лишь время опоздания поездов для расставания навек или случайной встречи для счастья, и отправило нас в вечную дорогу, где мы только и можем, что вспоминать и испытывать угрызения совести.


И если на мгновение предположить, что все твои сны, все твои шаги, включая довольно шаткие шаги по переулку, и все шаги, и поступки каждого человека могут быть предугаданы, увидены в схематичном рисунке, прекрасно «схвачены лапой сумасшедшего», что всем событиям одна жизнь, пожертвованная навсегда, и со знанием дела, и пониманием безусловной воли и презрения к себе, ставит черту; что все может быть предугадано и сосчитано наперед, а время, украденное у прошлого за счет убийственной скорости, хотя бы одного украденного элемента — точного почерка, может за счет забвения на десятилетия определить буквально каждую деталь твоего платья и даже мельчайший рисунок пылинок на полу, и все рисунки всех пылинок на немытом полу, и все полы, и все элементы всех мыслимых таблиц; что весь порядок слов и чисел может быть предопределен и схвачен свободой безумного, день рождения и день смерти которого не смогут потом припомнить – если на мгновение это предположить, то многим не захочется веровать после этого в человека.


Между тем, простое описание фотографий Велимира Хлебникова самыми простыми и всем понятными словами в стихотворении Сергея Бирюкова «что Хлебников птицей нахохлился», предъявляет нам не просто воспоминание о поэте, но то многократно помноженное на нашу жизнь живое воспоминание, которое живо потому, что зримо и осязаемо. Сергей Бирюков избирает такое наклонение речи, опираясь на некий «угол сердца ко мне», возможно неверный с точки зрения побеждающей цифры, но такой, что делает участок его собственной жизни — а именно «времени мысли» таким, что взор поэта Хлебникова может быть рассказан.


Что это за рассказ, мы не узнАем его в биографических подробностях монографий, поскольку там мгновение схлопывания зрачка не описывается. Но мы как будто видим перед собой не то, что обещает наша память и воображение, а то, что ставит всю указанную цепочку под сомнение. Мы как будто бы видим икону, эффект которой — подтверждать наше бытие.

Мы видим живое, а сами остаемся лишь условностью, дуальностью буквы и шрифта. Безусловны не наши злоключения, переживания, а лишь то, что видит нас. Как писал Хлебников, «Ра, видящий очи свои». Это стихотворение, заимствование из египетской мифологии, обращенное к личному мифу поэта и его конечной истории, предстает в продолжении, возникает в новом слове, несмотря на то, что оно способно созерцать лишь себя-Хлебникова, как говорят теперь, в «театре для себя». Но Бирюков-Хлебников доказывает, своим словом, поэтическим жестом и своей жизнью то, что возможно само воссоздание, что возможна связь между двумя бесконечно далекими друг от друга событиями, и что собственно воспоминание о том, чего не было, возможно как таковое.


Говоря вкратце, ознакомившись с творчеством футуристов, человек—поэт Бирюков, одним лишь глазом пробежав затертые старые машинописи, подчиняет себя порядку слов, написанных в книгах, о которых нельзя ему больше никогда забыть. То есть условное чтение буквы знака, который толкуют так и сяк, безусловно описывает и содержит в себе рассказанную заново историю человека-Бирюкова. Слово, которое он произносит заново, не просто обусловлено, но возникает здесь и сейчас, всякий раз говоря о себе, так, как будто где-то и когда-то было уже написано, что человек-Бирюков откроет страницу этой книги в тамбовской библиотеке в 1967 году.

Ничего подобного. Нигде не написано то, что это событие может произойти. Но здесь нужно сказать, что единовременное усилие футуризма по возвратному и прямому осознанному и гадательному отсчету предполагает то, что то, чего не было, становится тем, что будет, что единственный порядок и продолжение времени, и всех линеарных времен в общем понимании и лицезрении, все это может быть сдвинуто одним рывком, одним жестом, одним поступком, а вернее, одним препятствием в схватывании. То есть, что если бревно и соринка в глазу могут быть поставлены бесконечным ускорением зрения, — то есть тем, что описывается хлебниковской трактовкой «мнимых чисел», которое требует от человека сектантского жертвоприношения себя, самоубийства, или вернее даже поддельного самоубийства, когда смерть напугана висящим на водопроводной трубе, который прыгает из петли на подоконник и по-крученыховски улыбается — «забыл повеситься».


Что, если простой обман той части своего верования в существование смерти как фигуры, которая воплощается, способен переменить весь порядок вещей и задать их ход безусловно и навсегда, что если это взятие на испуг, лишь один раз осмысленное, может все изменить, и заново перечеркнуть то, что было, если одна эта мысль может быть правдой, то тогда нечего удивляться тому, что произойдет в следующую секунду. Нечего удивляться тому, что это здесь и сейчас изменилось в своей сути настолько, что это незаметно никому, потому что мы можем понимать лишь условности. И нечего удивляться тому, что приезжая в город Кострому, и воспевая его как богиню Кострому, как поэт Сергей Бирюков, что богиня Кострома явится тем, кто ее выкликает, сидя при небокнигах-интернета, а слово из другого лексического ряда, «Кострома» — самая страшная психбольница — взорвется. А чемодан Сергея Бирюкова-человека, полный книг, упадет с эскалатора и никого не убьет.


Владимир Москвин.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак