О мгновенной грусти

24 Дек
2010

авторская колонка Михаила Немцева «Молния радость»

Грусть неуловима, в отличие от воспетой поэтами тоски (Weltshmerz!), от скорби, поэтами проклятой, и других подобных аффектов. Грусть наступает вдруг: в трамвае, например, в пути домой, в пути из дома. Утром воскресным, когда надо бы радоваться. Среди дел.
Иосиф Бродский писал в эссе о скуке, что скука есть своеобразное неразбавленное время; когда вам скучно, вы проживаете это время само по себе, как оно есть; время открывается вам в своей пустоте, протяжённости, если угодно бесчеловечности (не будем вздрагивать от осознания серьезности этого образа); поэтому скуку надо приветствовать как состояние, когда нам, скучающим открывается, наконец, «на самом деле» нашей жизни, в сердцевине её, внутри — время. Оно пусто, однообразно, бесчеловечно, и эта бесчеловечность, как она есть — скучна.
«Нам», пишу я — нам, точнее — взрослым скучающим образованным европеоидам. Дети не скучают.
А до него самый «такой» из людей Европы, Зигмунд Фрейд, пишет о печали, вводит её на пару с меланхолией в область психоаналитических изыскание, всматривается в неё аналитически. Печаль что-то за собой скрывает. Это не болезнь, но особое состояние, жертва аналитика: что оно за собой может скрывать? Внутренние процессы, для Фрейда — известное дело, энергетические. Так поймана была печаль (обойдёмся без цитат).
Грусть неуловима. Вот он есть — взгрустнулось вам под некий знакомый звук — вот уже и нет её, грусти. Взмах руки, касание пальцев на прощанье, краткий прыжок от неудачно поставленной на ступеньку ноги, неожиданно ворвавшийся из-за стены голос, слишком громко взятый аккорд, локоть, задевший дверную ручку, искра на балконе вверху, прыжок белки с дерева на дерево перед поворачивающим автобусом, выхваченная в прочитанной наугад книге фраза, буквально пять слов, стопроцентно про тебя — сейчас, и так далее; тысячи мгновенных движений-изменений, каждый день, и каждое может остаться незамеченным и останется незамеченным. И каждое — стрелка, отсылка к чему-то другому; прыжок белки разворачивается в историю тёмного леса, удар локтем в припоминание о собственном теле, касание пальцами — и больше никогда — само по себе был бы трагичным, если бы не было столь моментально — навсегда, навсегда, никогда, но ты об этом ещё не знаешь, а теперь вперед, вперёд, на автобус — и грусть так же, мгновенно приходит и уходит разом; застоявшаяся мысль Бог весть о чём. Бог весть, но не мы.
Грусть: о том, чего нет; о том, что было; о том, что должно быть. Сожаление — скажем, так: не дочитал книгу, не съездил в Белград; не долюбил женщину; книга возвращена, Белград это просто город в семи часовых поясах отсюда; женщина живёт невесть где — в городе, где нет зимы, и к тому же — других-что-ли-нет. Но… Не достроить, не дописать, не доделать, времени всегда мало. Это в скуке времени слишком много. А сейчас, я, например, еду по делу, и это чудесно, вот если бы не было дела! Меня бы то же не было.
Заметить и отвернуться. Интенсивный удар грусти — и дальше, дальше. Видишь, меня не оставляет этот образ: в пути, раздумывая ни о чём вдруг что-то понять, и загрустить. Не дома, ни на работе, ни в гостях, нигде, на кожаном кресле автобуса, это — самое время чтобы ещё раз пережить присутствие других возможностей. Возможность других возможностей, может быть.
Грусть — отсылка к тому, чего нет, но должно было бы быть. Когда читал эту книгу, было понимание и радость понимания (не важно, чего именно — радость!); в Белграде (детская фантазия) другое небо.
В мгновенном состоянии грусти, на переходе от одного настроения к другому настроению мелькает или отсверкивает что-то другое, что напоминает о границах. Наше тело привыкло быть таким, какое оно есть, душа – вообще… И вдруг, как будто меняют плёнку в кинопроекторе, или отключили на время мощный свет, мгновенное расслабление — в общем-то, бежать некуда – и волна грусти. «Да что же это такое, а? Что же это — такое?» Грусть — именно волна, иногда волна эта задерживается, но сущность её именно в подъёме — максимации — исчезновении («отхлынула»); с Тоской происходит то же, грусть, однако приходит и уходит легко, не напрягаясь, без последствий, и поэтому это скорее намёк на серьёз, чем сам серьёз. Просто — знак: не забывай, что возможно и другое. На то, что другое по отношению к уже известному. По другому грусть — знак, указующий на конечность, границу. Вроде бы Владимир Бибихин в конце жизни определял философию как «прощание с ускользающей настоящестью вневременного падения». Это не такое прощание, как махнуть рукой: попрощался — всё… вневременное прощание незавершаемо, оно всегда, и тогда в грусти-то это и открывается. Грустно, когда уезжает друг. Грустно «само по себе»: это вечное прощание со мной, только я об этом забыл, занимаясь чем-то другим. Поэтому старые «казачьи» песни — именно грустные, а не печальные. «Любо, братцы, жить — с нашим атаманом не приходится тужить». И тут же, в том же пространстве-времени: «жинка погорюет, выйдет за другого… забудет про меня». Ничего. Грустно знать, что смерть будет, но не печально и не страшно, потому что она всегда была уже здесь.
И что мне важно: грусть как мгновенное, молниеносное обращение к философии, неизвестно чей намёк на философию. Молния: сверкнула — и нет её! Экономно, просто прелесть!
Грустить — чуть-чуть, на минимуме сознания, воспринимать одновременно границу (свою) — но это граница мира, граница человеческого — сожалеть о другом и видеть возможность этого другого. Где-то там же, в грусти, источник странной энергии, энергии настоящего, подлинного. Малейший отворот от самого себя, поворот к другому — а в грусти мы это делаем легко, незаметно и разом, вдруг, — сразу же подключает к незримым силовым потокам под обложкой видимого этого мира. Поэтому есть наркоманы грусти, они носят в себе недозаряженную батарейку, в которой специально оставлена пустота, которою надо бы дозаполнить, ну, право же, надо бы… Но они попросту злоупотребляют сильным средством, и что нам до них.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак