Литература и политика

24 Дек
2010

Гуманные люди не делают революций,
они строят библиотеки.

Андре Мальро

Исследования отношений между литературой и политикой — классический вопрос работ по истории литературы. Поставленный таким образом, он предполагает, что речь идёт о двух видах деятельности, сильно между собой различающихся, обеспечиваемых параллельными образами жизни и до некоторой степени равнозначными. С такой точки зрения на вещи, возможно быть или литератором, или политиком. И если существуют политики, которые занимаются литературой, это рассматривается за пределами их политической жизни, в моменты перерывов в политической деятельности или часто после выхода на пенсию. Их литературные произведения могут быть рассмотрены как имеющие цель в действительности защитить их или прославить собственную политическую деятельность. Мемуары, востребованный жанр среди военачальников, власть имущих и прочих политических деятелей, где очевидна их оправдательная функция.
Модели политического деятеля, посвятившего себя литературе, отвечает модель ангажированного писателя, положившего свой талант на службу какого-то политического процесса. Однако данная схема предполагает, что литература глубоко чужда политике и единственное, несвободный выбор, следующий из убеждений, может поставить одно на службу другому. Одни писатели, Виктор Гюго или Жорж Санд, например, со щегольством провозглашали такой подход, другие отрицали всякое подчинение литературы внешним потребностям, третьи разделяли ангажированность личности писателя и ангажированность его произведений. Пример так называемой оппозиции, часто применяемый специалистами к литературе периода Оккупации. С одной стороны, Рене Шар, который отказался продолжать поэтическую деятельность, пока сражался в рядах Сопротивления, и даже если писал, то ничего не публиковал в Оккупации. С другой стороны, поэты Сопротивления, как Элюар или Арагон. Но вера в литературу объясняет, что на самом деле все политические инвестиции писателя в свои произведения, речи и поступки могут быть интерпретированы как форма предательства или, по крайней мере, как двуличие. Подозрение, которое давит на авторов, в том, что они делают «плохую литературу» тогда, когда защищают какие-либо идеи, возвращает к вопросу пропаганды.
Оставим в стороне случаи с авторами, которые излагают в своих произведениях идеи, им не принадлежащие, по команде ли, или из искренней лояльности по отношению к политической линии. Такое случается и в условиях режима цензуры или тирании, когда писатели практикуют написание «между строк». Но этих писателей, которые идут окольными путями, ошибочно объединяют с авторами, которые пишут то, что думают, с точки зрения отношений политики и литературы. Чтобы увидеть эти отношения иначе, нужно искать политику в другом месте, чем в аргументах и занимаемых позициях, например в чистой силе моделирования выдуманного мира и в этой способности поставить под вопрос реальность — стало быть, существующую политическую модель. Факт описания в одном романе общества как огромной мозаики, способность вывести на сцену персонажи из различных общественных слоёв, передать язык как таковой в разнообразии его употребления в народе, как в случае с «Человеческой комедией» Бальзака, может быть провозглашён как форма демократии в литературе. Но эта чистая политика внутри самой литературы не имеет ничего общего с общеполитическими взглядами Бальзака, бывшего консерватором и монархистом. Такое внутреннее противоречие и стало поводом к длительным дебатам критиков.
Точно также, появление большого количества китайских писателей-фантастов в начале ХХ века, когда фантастика только утверждалась как жанр, исследователи связывают с зарождавшейся в Китае демократией — тем самым через литературу была попытка вложить в ожидаемые политические реформы максимум возможного. Рассмотрение литературы с такого ракурса ставит вопрос о том, что следует подразумевать под ангажированностью литературы. В определённых обстоятельствах — это проявляется в создании художественных условностей, а не в красноречивом выступлении в угоду той или иной политической позиции.
Если рассуждать совсем в общих категориях, то литературная практика как таковая, участие в обосновании литературы как специфической творческой деятельности, даже сам выбор заниматься литературой может быть политическим актом.
Новое время и в частности период появления и усиления того, что в последствие историки определили как абсолютизм определяет переходный момент в литературе. Если раньше заниматься литературой, поэзией или театром, сочинительством равно как и редактированием, было политическим актом, который заключался в том, чтобы оставить политику властям. То в условиях, когда все гражданские институты оказались под запретом, вновь возник спрос на литературу как на выразителя злободневных проблем. Когда регламенты запрещают обсуждать политические или религиозные вопросы, механизмы деполитизации приводят к реполитизации литературы. Поскольку художественные произведения становятся единственным способом выражения политических идей, запрещённых в любом другом месте. Начиная с Нового времени, моменты политических кризисов — Фронда, Французская революция, революции 19-го века, Первая и Вторая мировые войны, Май 1968-го — были периодами необычайно сильной политизации интеллектуальной продукции и особенно литературных произведений. В такое время вопрос ангажированности вставал перед писателями как проблема собственной позиции в сложных исторических реалиях. Но литературная конъюнктура, которую мы здесь лишь слегка намечаем, позволяет объяснить отход от политики и провозглашение «чистой» литературы, как политический поступок.
Утверждение литературного поля второй половины 19-го века вокруг фигуры Флобера, по мысли Пьера Бурдье, в действительности отвечало на, воспринятую как провал, Революцию 1948 года, и в особенности на ужас от резни июня 1848 года, эти писатели противостояли, в том числе и тому, что называлось администрированием литературы во время Второй империи — ужесточение цензуры, власть полиции нравов, осуществляемая некоторыми иными критиками и писателями, прислуживавшими режиму, как Поль Феваль. Первую империю и выход из Революции предупреждает утверждение романтизма… И тут снова встречается классический вопрос: производят ли книги революции? Изучение литературы как политики, даёт возможность находить присутствие литературы в революциях, при этом, равно как и в контрреволюциях; в демократических движениях, равно как и в антидемократических; в процессах политизации и деполитизации.

Жюдит Лион-Каен, Дина Рибар глава из книги «Историк и литература» //
Judith Lyon-Caen, Dinah Ribard. L’historien et la littrature. ditions La Dcouverte. Paris. 2010.
Перевёл с французского языка С. Дмитриев


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак