8377 дней праздной жизни

24 Дек
2010

написала: София Асташова

Слушай, как в желудке пузырится смех…
И.Ф. Летов

Писатель Юрий Витальевич Мамлеев — личность, вокруг которой не витают загадки. Он жил за границей, ужинал в дорогих ресторанах. Сейчас ему 79 лет. Искатель «русской идеи», покинувший эмиграцию в 1994 году, он спасал своим романом от самоубийства. Его произведения настолько фундаментальны, что можно было бы переходить на патетический тон. Также можно много и бесполезно спорить об искусстве его письма, о тяжести его произведений, но он обладает тем необходимым качеством русского прозаика, которое в современной литературе встречается предельно редко, — самобытностью. Мамлеев самобытен до воя, до густоты крови.
Мамлеева нужно читать много, не боясь передозировки. Передозировка обязательно будет, на все оставшиеся времена.

1
Что есть смех? Это явление, которое и созидает, и разрушает. Смех возвращает миру первобытный хаос. Смех создает мир антикультуры, или антимир, так как нарушает все существующие в жизни связи и значения. Рушит перед человеком всю его систему ценностей. Разоблачает и обнажает. У Мамлеева смех приобретает настолько концентрированную форму, насколько это вообще возможно — он превращается в хохот.

 

2. Шатуны

Роман создавался в глубоком подполье в 60-х годах. Не было и речи о его публикации в СССР. Но этот роман сильно интересует иностранную интеллигентскую среду. Американский писатель Джеймс Макконки пишет о нем следующее: «Видение, лежащее здесь в основе, религиозное, и комедия этой книги смертельная по своей серьезности». В России он впервые публикуется спустя тридцать лет. Русские исследователи тоже занимались интерпретацией «Шатунов». Но сам автор говорит, что этот роман остается загадкой для него, что никакие интерпретации, даже взятые вместе, не исчерпывают его. Он имеет сильно глубокое дно, он — самодовлеющ… Действительно, роман может задушить читателя накатывающей темнотой в сочетании с нелепостью. Эти слова — темнота и нелепость — нам придется употребить еще несколько раз для раскрытия сущности романа.
Под «шатунами» подразумеваются герои романа, которые живут, нарушая человеческие связи в мире, напоминающем, на первый взгляд, первобытное общество. Но этот мир не имеет и тех связей, которые были в первобытном обществе. Он является искаженным зеркальным отражением нашего мира. Таким образом, эти дикие люди живут в своем антимире. Вот оно, ключевое понятие — антимир. Антимир — крепкое здание, воздвигнутое в небывалой пустоте, и смех — это кирпич, из которого построено это здание. Следует ли упоминать, что его жители постоянно смеются? Да, они постоянно смеются и заражают своим смехом эмигрантов из адекватного мира, да еще и таких эмигрантов, которые похваляются своей избранностью, но все-таки антимир определяет их судьбу. В антимире смех становится антисмехом, то есть вселенским злом, которое укрепляется в своих позициях еще сильнее, чем разоблачение. Папаша пробивает головки утробных младенцев: для нас — зло, для них — смех. Почему он это делает? Не оттого же, что он маньяк какой-то, а оттого, что ему непонятно, как из его сладострастия появляются дети. Нелепость? А вот и второе ключевое понятие. Смейся над самим собой! Нелепость — это та земля, на которой стоит антимир. Через нелепость объясняются действия «шатунов» — они просто-напросто любят нелепость. Вожделеют ее: «Она хохотала, ибо что-то сдвинулось в ее уме, и наслаждение стало присутствовать среди воя чертей и смерти». Смейся над самим собой!
Герои постоянно бормочут и хохочут, внутренне хохочут, поют жуткие песни, воют, посыпают друг друга крошками, едят пирожные на трупах, пьют водку вместо воды и воду вместо водки. Но главный «шатун» по-настоящему страшная сила. Сила, потому что нельзя его назвать ни человеком, ни существом. Для него не существовало мира. Весь он был в антимире. Весь он был хаос потусторонний. Хаос исходил из его живота.
Автор разбавляет это простонародное мракобесие введением героев из внешнего мира, которые чересчур увлекаются смертью и потусторонней жизнью. Они кажутся мелкими по сравнению с «коренными» обитателями антимира. Однако именно в их уста автор вкладывает основную идею о различии миров: «Он набросал картину мира, где к трансцендентному можно было бы прийти через негативизм, через отрицание; это был мир, в котором положительное как бы уничтожалось, а все смрадно-негативное, напротив, становилось утверждающим. В этом мире или, вернее, антимире всему отрицательному и злому давалась живая жизнь; и даже само небытие становилось в нем «существующим»; это была как бы оборотная сторона нашего мира, вдруг получившая самостоятельность; и наоборот, обычный мир положительного был вывернутым, исчезающим».
Антимир стирает людей, но не убивает их. Мамлеев очень точно подобрал название для мест, где обитают его «шатуны». Он называет их «гнездами». И перед нами рисуется картина глухой русской деревни, где все жители попали под власть хохота. Именно хохота — тут нет ни капли преувеличения. Старики, дети и даже скотина переходят с ума на нелепость под звуки непрекращающегося хохота. И не важно, из какого потустороннего мира он исходит. Важно то, что не смерть становится стартом и финишем этой мистической жизни, а хохот. Он, наверное, равен Богу, или – Антибог.

Цитата:
Однажды утром, как раз через несколько дней после того, как в «гнезде» появился Федор с Михеем, Петенька встал с твердым намерением съесть самого себя. Он не представлял явно, как он это будет делать. То ли начнет отрезать от себя части тела и с мертвым вожделением их пожирать. То ли начнет с главного и разом, припав к самой нужной артерии, впившись в нее, как бы проглотит себя, покончив с жизнью.
Но он слишком ослаб от предыдущего самопожирания, голова кружилась, руки дрожали. Сморщенно посмотрел из окна на высокие деревья и на миг увидел их, хотя в обычное время ничего не различал. Задвинул занавеску. И вдруг вместо того, чтобы ранить и есть себя, вгрызаясь в тело, упал и стал лизать, лизать себя, высовывая язык, как предсмертная ведьма, и облизывая самые недоступные и интимно-безжизненные места.
Глаза его вдруг побелели, стали как снег, и казалось, в нем уже ничего не осталось, кроме этого красного, большого языка, как бы слизывающего тело, и пустых, белых глаз, во что это тело растворялось.
Иногда только у затылка ему слышалось исходящее из него самого невиданное пение, вернее, пение невиданной «радости», только не обычной, земной или небесной радости, а абсолютно внечеловеческой и мертвенно-потусторонней.
Лизнув плечо, Петенька испустил дух.

3. Мир и хохот

Мир и хохот, разумеется, самостоятельные герои романа и бытия. Достаточно материальны, чтобы считаться действующими лицами. Хохот даже более материален, чем мир. Мир — это то, что в нашем понимании есть всегда, поэтому особого внимания на его присутствие мы не обращаем. А хохот — это всего лишь звук, издаваемый человеком, пусть и неистовый. Но хохот здесь подчиняет себе человека: набрасывается на него, завладевает, поедает и сводит с ума. Хохот может быть разных оттенков: «Как ты хохочешь, однако, неприятно», «И Царев опять бледно захохотал. В ответ Филипов тоже захохотал. Не мог он удержаться, да и бытие разгулялось, по контрасту с пристально-бледным взглядом Царева», «Даже Данила расхохотался вдруг, взглянув на Станислава. Но смех его был мрачен», «Человек явно врастал. И хохот его становился нормальным, и пел он по-человечески», «И Ургуев захохотал. Он никогда не хохотал раньше, и смех его был нелепо и бесконечно торжествующим. Он даже подпрыгнул от радости и исчез. Где-то хлопнула дверь. Куда он делся? В ту дверь, в ту стену, или он там по темному коридору блуждает вне себя от радости?» Но в характере хохота есть «темный» элемент универсальности, который делает его постоянным участником всех событий в жизни человека: «Оскар Петрович Лютов, когда еще был во чреве матери, хохотал. Точнее, Бог ему судья, сама мамаша утверждала так, потому что не раз видела его во сне хохочущим, первый раз месяца за два до родов», «Мало того, что он, независимо от самого себя, нередко хохотал во сне, но он еще занимался древними тайными науками», «Все люди и все существа смешны. Все, кто имеет тело, форму. Форма смешна, потому что, во-первых, ограничивает… К тому же глянешь — и правда смешно. Моя Любка, — он кивнул на дверь, — вообще как увидит человека, так сразу хохочет. Не может удержаться, нежная», «А я вам что скажу, — он чуть-чуть наклонился по направлению к Станиславу — после таких воскрешений станет очень весело жить! Мир превратится в хохот!» Поэтому мир сбегает, спасаясь от хохота.
По Мамлееву, хохот и пение — основные идентификационные признаки человека: нормальный хохот и нормальное пение, значит, и человек нормальный. А у него все герои дико, потусторонне, в общем, ненормально хохочут и поют «жуткие песни». Хохот и пение тесно связаны: когда человек не хохочет, он поет: «Пел он не песни, а несуразно дикое завывание, которое он поэтизировал», «Пел он что-то до такой степени нездешне-глубинное, но не совсем на уровне языка, что Данила чуток похолодел, думая, что будет непредвиденное».
По сюжету поиск человека предсказуемо кончается его находкой, находится даже сознание. Но за счет этого поиска на передний план выходит второстепенный герой, который содержит в себе все, но не раскрывает тайн, не удовлетворяет ничье любопытство и дерзко исчезает из действия романа. После такого, конечно, все остальные личности кажутся мелкими. Потому что мелко то событие, которое случилось с «потерянным»: потерялся, нашелся, ничего не понял, а окружающие от радости не сделали достойных выводов. Цепляются за свое бытие и беспрестанно пьют чай. И, таким образом, вот каким должен быть идеал: «Единственным аналогом того, что мы увидели в нем, может быть умирающий Свет Абсолюта. Состояние Царева символизирует, точнее, отражает на микроуровне этот будущий процесс. Когда все кончено и все миры, видимые и невидимые, уходят в свое Первоначало, в Абсолют, в Бога в самом себе, последним «умирает», уходит туда же Свет Абсолюта, на котором зиждутся миры. Вы сами знаете, что потом. Невыразимо длительный, слова здесь бессильны, период «вечного» покоя, до нового проявления, манифестации Абсолюта, до совершенно нового творения, основанного уже на совершенно ином принципе, чем Свет Разума… Ибо Бог в самом себе бесконечен…»
От «Шатунов» роман отличается очень. В «Шатунах» — темень, темнота, через которую автор не виден, хотя его и нет вовсе. Там автор умышленно уступает свое место темноте олицетворенной, о которой одинаково много говорится, наверное, во всех художественных произведениях Юрия Витальевича Мамлеева. В «Мире и хохоте» же темень только на словах и, может быть, пронизывает некоторых второстепенных героев. Все говорят о ней, но что-то все-таки не то… естественно, нет «первобытного мракобесия». Означает ли это, что интеллигенции не добраться до желанной Бездны или просто они сильно привязаны к бытию в прогнившем земном мире?


Цитата:
– Да чего о такой ерунде беспокоиться, – сказал Лемуров, усаживаясь за стол. Его диковато-интеллигентное лицо с чуть длинным носом и голубыми, но пространными глазами было оживлено неким отсутствием. Леву удивило, как быстро на столе возникла гора овощей на закуску. Все было бы хорошо, если бы не два-три черных помидора на столе.
Старичок объяснил:
– Это они от тоски почернели, у нас так бывает. Женщина добавила:
– А вообще-то у нас весело. Лес спасает.
– В лесу сейчас леших развелось видимо-невидимо, – строго оборвал ее старик. – Но особых, теперешних. У нас в лесу дорога и в ней грибники, например. Люди, бывало, отойдут, ищут, а автомобиль их без них гудит, хотя он без охраны всякой. Гудит и гудит. Это лешие шумят, тешатся. А потом хохочут… Много разных случаев с ними у нас. Они с автомобилями любят шалить. Лешие ведь тоже существа, им веселие ох как нужно! Потому проказят.
– Проказят… Хохочут-то как страшно, – проговорила хозяйка. – От такого хохота околеешь или запьешь.
Лемуров даже онемел от удивления.
– Что ж вы, деревенские Руси, забыли, как с лешими надо обращаться? – возмутился он.
– Забыли, сынок, – ответила женщина. – Мы только себя не забыли, а так все ушло из памяти.
– Правильно, Аксинья, правильно, – прибавил Терентьич. – Весь мир у нас из памяти выскочил. Одна дыра вместо мира осталась.
– Да ладно, – махнула рукой Аксинья. – Не провалимся. Мы есть, хоть и в дыре…
– Выпить надо поскорей, – засуетился мальчик.
– Тебе, Коля, четырнадцать лет, тебе много не положено. Так, для души только, – осадил его Терентьич.
– Ну, если вы забыли, как с лешими народ раньше рассчитывался, – продолжил Лемуров, – так я вам покажу другой способ. Вот. И он вдруг безумно-дико захохотал, и хохот этот показался упадшим со звезд. Было в нем что-то, от чего старичок Терентьич свалился под стол.
– Ну вот, а вы леших боялись, – сказал Лемуров, поднимая старичка. – Вы своим хохотом его бейте. Он дико и громово хохочет, а вы еще поодичалей, похлеще, позагадочней. Чего в деревне на таких просторах стесняться.
– Выпьем, братцы, – проговорила женщина. – За нас.
– И за хохот этот, – по-деловому добавил Коля.

4. Черное зеркало

«Черное зеркало» — это сборник рассказов, состоящий из трех циклов: «Конец века», «Центральный цикл» и «Американские рассказы». Таким образом, автор классифицирует их не по тематике, а по хронологии написания. Действительно, тема одна, та же, что и в «Шатунах», и в «Мире и хохоте», — отношения человека с потусторонним миром.
Первый цикл, наверное, наименее интересный, состоит из коротких незамысловатых рассказов, построенных по одной сюжетной схеме. Из них можно вывести тип героя Мамлеева: толстоватый мужчина средних лет, низкого роста, в потертом или помятом костюме, живущий в коммуналке, женатый или разведенный, но это не имеет значения, а важно то, что все его герои одержимы дикой жаждой существования, жаждой быть.
В этом цикле более всего чувствуется отвращение автора к своим героям. Еще бы, как же его не чувствовать, когда эти людишки ведут такую отвратительно мелкую, ничего не значащую жизнь? Не праздное существование раздражает Мамлеева, а животная тупость и безразличие. В принципе, маленький скромный обыватель из перестроечного времени может подойти к черте, разделяющей жизнь и смерть, заглянуть за нее одним глазком, все понять. А потом он идет, ложится на диван и в буквальном смысле до смерти упивается своим бытием. И умирает, и счастлив, потому что человек, воспылавший желанием к существованию в глобальном смысле, не окончит его, оставив свою земную сущность. Мамлеев говорит нам: «Существуйте! Любите себя, свое бытие, свое тело в этой жизни и дух в потустороннем мире! Смейтесь над смертью и хохочите с ней!»
Хохот опять выступает действующим лицом. В рассказах он увеличивается по мере того, как снижается отвращение автора к своим героям. Его появление уже заставляет читателя каждый раз содрогаться от удовольствия, как будто он состоит в заговоре с этим хохотом: «Да, да, вот он, опять он!» И невозможно не испытать восторга, когда чувствуешь, что в каждом рассказе хохот все больше растет, увеличивается и затягивает человека, как черное зеркало затягивает взгляд.


Цитата:
…Между тем в миру происходило следующее: Виталий так щекотал папулю, словно стал заводным и окончательно потерял всякое земное управление. Папаша прикрывался от него вшивым хламом, кастрюлями и в изнеможении скакал по углам, срывая обои. Наконец подхватил припрятанный где-то собственный портрет и стал прикрываться им (огромным и надежным), как полущитом. Но Виталий, казалось, готов был защекотать само Непостижимое, как бы оно ни скрывалось… С ледяным лицом он неотступно следовал за папулей… Наконец тот, как-то не по-нашему дернувшись у стены, издал последний вздох… Неожиданный его труп свалился прямо к ногам Виталия… Но тот продолжал надменно и яростно его щекотать… Труп долго дергался, точно сворачивался комком, как будто Виталий возился с невоспитанной кошкой…

5
Мамлеев — основатель литературного течения «метафизический реализм». Если в «метафизическом реализме» реализм является сном, а метафизическая составляющая подразумевает проникновение в другие миры, в другую реальность, то граница между реальностью и сюрреальностью оказывается слишком тонкой, и, вообще, уместно ли здесь говорить о реализме? Но Мамлеева не волнует эта тонкая граница. В «Мире и хохоте» его волнует лишь граница между наукой и магией. Это не дает ему нашей благосклонности как к литератору, а скорее даже наоборот. Однако и Умберто Эко писал средневековые детективы, и Мирча Элиаде готические романы, и Мамлееву позволено углубляться в «метафизический реализм». Но больше всего огорчает, что он предпочитает считаться постмодернистом.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак