Затмение

25 Ноя
2010

(реж. Микеланджело Антониони, 1962)

Автор: Сергей Николаев

Затмение (реж. Микеланджело Антониони, 1962)Что-то произошло. Неясно что, когда, как, но точно что-то произошло. Может быть, постепенно происходило в течение нескольких или многих лет, может, это был никем не замеченный взрыв на атомной электростанции, как говорил Жан-Люк Годар фильмом «Новый мир» (третья история из «РоГоПаГ’а»); может и конец света – не знаю. Все это может быть, но только так, как было, уже никогда не сможет быть.
Перед нами вырванное из времени настоящее. Перед нами героиня, жизнь которой осталась в прошлом. «…мне было двадцать. Тогда я была счастлива». Настоящее отделено от «счастлива» сартровским непреодолимым ничто, которое в кино становится стеклом. Уже в первой сцене эта отделенность выявляется: Виттория (героиня) смотрит в окно, в котором слабо виднеется ее отражение. Вот чувство-схема, сопровождающее весь фильм: я – стекло – я когда-то – что выражается, помимо окон, зеркалами и картинами, причем последние будто становятся границей между Витторией и ее чувствами. Снова вспомним упомянутый фильм Годара: «Ты меня больше не любишь» – «Я люблю тебя – в прошлом».
У оторванности есть следствие – замкнутость, что постоянно акцентирует Антониони. Замкнутость, ограниченность пространства также задается уже в первой сцене: Виттория мечется по квартире, ищет места, положения – и не находит. Мешают формы. Вокруг только замкнутые твердые формы! Виттория окружена прямыми линиями и углами, и в этой камере назойливый вентилятор, шум которого подсвечен электронным гулом, поддерживает искусственный климат и пустоту.
У искусственной пространственно-временной замкнутости есть следствие – отсутствие движения, потому что формы имеют свойства подчинять. Рикардо (жених Виттории) костенеет на стуле, становясь его частью, вещью, отказываясь от себя, отдаваясь форме. Виттория в поисках места останавливается только в дверном проеме, временно подчиняясь, – последний способ достичь минутного покоя. Виттория пытается обрести настоящее движение, отдаваясь африканскому танцу, который оборачивается только кривлянием, и форма заставляет ее остановится. Желание движения заключено также в словах Виттории, обращенных к Пьеро: «Я бы хотела не любить тебя. Или любить сильнее». Здесь мы видим еще один важный мотив фильма – серединность как замкнутость как бы в середине мира и времени – и другой его вид – неполнота как неспособность сохранить чувство при столкновении с окружающей косностью, которая всегда готова принять человека в свою бессознательность, пустоту: «Не любить тебя». У отсутствия движения есть и обратное проявление – чрезмерное движение на бирже – иллюзия движения, которую Виттория разоблачает для Пьеро, или крах на бирже для кого-либо другого.
У отсутствия движения как подчиненности форме есть следствие – невозможность общения. Фразы не складываются в диалог. Человек говорит с человеком будто через стекло. Но то, что мы не слышим друг друга, – не самое страшное. Прямая разумная речь есть духовное движение, которое обрывается на середине, не успев достигнуть смысла. И так случается с каждым новым порывом – предложение рвется, сталкиваясь с очередной прямой линией, прямым углом. Логика теряется. Форма затмевает мысль.
Виттория уходит из фильма. В последних кадрах настороженные люди с непонимающими лицами ждут чего-то, чего не будет. «А теперь хорошие новости: все позволяет надеяться, что ничего не изменилось», – говорит радио все в том же фильме Годара, на что его герой пишет: «Теперь я знаю, что новое время наступило и что <...> я тоже могу в любой момент лишиться всякой логики, заразиться ужасающей механистичностью. Вот почему я решил записать эти слова. Может быть, кто-то когда-нибудь прочтет их с любопытством как последнее свидетельство свободного мира», – что-то точно произошло.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак