Говорящий куст

25 Ноя
2010

Автор: Иван Полторацкий

Любая вера иррациональна. Объект веры вовсе не обязан демонстрировать признаки своего существования. Да и верящему так спокойнее.
Я верю в то, что где-то существует прекрасная, вдумчивая, современная литература (в лучшем смысле этого слова). Ещё я свято верю, что литературу создают одиночки, не нуждающиеся в публичности. И третий пункт моей веры сливается с первыми двумя: подлинное искусство состоится только наедине, в момент контакта художника и того, к чему он обращён.
Для моей наивной веры проект «Русский Гулливер» явился самым настоящим горящим кустом. Веримое мной обрело плотность и выбило почву из-под ног, взамен предложив невесомость:

«Русский Гулливер» – издательский проект Центра современной литературы Вадима Месяца, осуществляемый совместно c издательством «Наука» и рядом партнеров. Он создан для возрождения гуманитарной традиции в русской литературе, восстановления культурной иерархии с приоритетами художественности и духовного поиска, – даже при самом дерзком экспериментировании со словом…
Гулливер не претендует на окончательное знание, но берет на себя смелость выбирать направление движения, не ведая, куда его занесет: к лилипутам или великанам, в Лапуту или Гуингмию. К сожалению, в его мире больше нет надежных карт и непререкаемых авторитетов, реальных писателей и поэтов с большой буквы, способных быть властителями дум в отечестве или посланниками во внешнем мире. Но он ищет их, зная, что настоящее искусство создается одиночками, и масштаб его зависит от точки отсчета…
Главным критерием остается ответственность автора по отношению к литературному слову
Мифопоэтические истоки литературы забыты, из нее уходят тайна, музыка языка, чувство единения с природой, одержимость, способная гнуть деревья, и бережно пересчитать ангелов на кончике иголки, но «Русский Гулливер» уверен, что духовный центр мироздания остался на прежнем месте, и сущность человека не изменилась. Мир держится жертвой, молитвой, самоотречением. То, что он до сих пор существует и солнце восходит – не в последнюю очередь имеет отношение к ритуалу писательского труда. Издательский проект «Русский Гулливер» ставит своей целью воссоздание жизнеспособного пространства для литературы интеллектуальной, художественной, фундаментальной – по аналогии с фундаментальной наукой, ориентированной на будущее. Время «повзрослело», именно поэтому оно столь нуждается в «детских» героях. Мы получили воздух свободы, но почва под ногами еще не обретена. Пора обрести ее и сойти на берег.

Столь обширная цитата не имела бы никакого смысла, если бы деятельность проекта не продвинулась (как это обычно бывает) дальше утопического манифеста. Но последовательно осуществляемая миссия проекта и её безусловная значимость, подкреплённая действительно изданными книгами, заставляют обратиться непосредственно к автору:

Разработчик проекта – Вадим Месяц, поэт, прозаик, обитающий в двух культурах – русской и американской – представляет свою книжную «золотую полку» составленной из авторов, по характеру письма, очевидно, интровертных. Возможно, здесь кроется вызов расширенному пониманию эффекта глобализма, очеловечивание рынка и потоков информации, приручение общих схем или диалог с ними. Во всяком случае, свифтовский Гулливер путешествовал между чужеродными мирами и был героем, по которому судили о соотношении «природного» и «рационального» на ранних этапах капитализма. Почему бы ему не появиться сейчас среди нас и не напомнить о единстве микро- и макрокосмоса, о перспективах и тупиках разума? Герметическое, сложное искусство обращено к универсалиям, которые присутствуют и в самой массовой продукции, но различие в том, что новизна образного языка сбивает нас с автоматизма восприятия.

Алексей Парщиков. «Гулливеровский размер»
«Новое время», № 43, 30 октября 2005

Прямо на глазах происходит овеществление веры. Врождённый скепсис говорит о невозможности этого и опасности потерять вообще всякую веру, но вот сейчас я держу в руках книгу Алексея Парщикова «Ангары» с небольшим гулливеровским флагом под обложкой, и у меня закладывает уши.
Выветривается ирония, с которой я в самом начале декларировал три пункта локальной веры в будущее литературы. О вере вообще нельзя ничего говорить, какой бы она ни была.
Но вот он – говорящий куст.
Утверждать, что я верю в язык и в другое, так же бессмысленно, как приводить здесь факты биографии Алексея Максимовича и рассуждать о метареализме и метаметафоризме, попутно привлекая поэтику Ивана Жданова и творческий метод Александра Ерёменко. К тому же о последних сейчас можно узнать в средней школе (наверное, в старших классах).
Ограничусь только именем и цифрами (в скобках):

Алексей Парщиков. 24.05.52 – 03.04.09

И наконец-то возьму книгу в руки.
А. Парщиков. АнгарыОбычно от сборника неактуальной поэзии ожидаешь, что он будет сделан кое-как, из последних сил, соответствуя эстетике самиздата, где главное, чтобы текст – был, а достойно оформить можно когда-нибудь потом; но первое, что хочется сказать: книга издана отлично. Твёрдая белая обложка (не считая неуместной ядовито-жёлтой полосы сверху), плотная бумага, тщательно выверенные тексты. В отличие от малой книжной серии «Воздуха», (парадокс!) книги «русского Гулливера» хочется читать, сидя за столом, водя карандашиком по страницам. Подобные книги требуют долгого и обстоятельного чтения. Эту серию хочется собрать целиком, с гордостью поставить на любимую книжную полку, чтобы периодически возвращаться, когда надо будет открыть что-то новое. Навскидку имена изданных «одиночек» (поэзия проза, эссе) : Борис Херсонский, Игорь Вишневецкий, Анатолий Барзах, Зиновий Зиник, Андрей Тавров, Валерий Шубинский, Александр Давыдов, Галина Ермошина, Сергей Круглов…
Но хватит.
На обложке книги – фотография автора, его окаменевший взгляд. То ли корни, то ли цепи, сплетшиеся в одно предельно уплотнённое единство. Неразрывность, крепость, скрепляющее вещество, тончайшая молекулярная вязь. Такова сверхзадача поэтического творчества – разъять язык, чтобы обнаружить физическое единство предметов и разломить зримый предмет, чтобы увидеть неделимость самого языка. Признать это и смириться с невозможностью и необходимостью познания. Обезличить скрепы сознания, вывернуться за его пределы, чтобы остаться наедине со своим языком, со своей верой и всем вокруг:

Открылись такие ножницы
меж временем и пространством,
что я превзошёл возможности
всякого самозванства –
смыкая собой предметы,
я стал средой обитания
зрения всей планеты.
Трепетание, трепетание…

(Землетрясение в бухте Цэ)

Книга открывается пятью высказываниями о Парщикове.Люди, достаточно глубоко соприкоснувшиеся с языком, пытаются осмыслить перемены в себе, произошедшие после столкновения с подобной поэтикой:

Алёша, Вы – поэт абсолютно уникальный по русским и всяким прочим меркам масштаба. Говоря « поэт», я имею в виду именно поэзию и, в частности, Ваши метафорические способности, их – Ваш – внерациональный вектор. Они в Вас настолько сильны, что, боюсь, доминируют в стихе в ущерб слуху.

Иосиф Бродский – Алексею Парщикову

А дальше книга исчезает. Остаётся пульсирующая чёрная дыра, сгусток чистой энергии, который странным образом можно держать в руках, но не в сознании; перелистывать, прижав страницы большим пальцем, чувствуя, как внутри сдвигаются вековые каменные глыбы, неохотно поднимаясь на расстояние метра от земли и летя, летя, в известном направлении, вспахивая подбрюшьем землю.

Что делает застывший в небе луг? – Маячит, всё откладывая на потом.
Он заторможен… Чем? На чём? – На том, чем стал.
Остолбенел с люпином в животах.
Он терпит самолёт и ловит ртом
Два дерева; идёт на терминал, ворочая локатором кристалл.
Он никогда не совпадёт с землёй, не разберётся в аэропортах.

(Сомнамбула пересекает МКАД)

Здесь всё подчиняется неземной логике, законам воздухоплавания и дирижаблестроения. Текст неуклюж и невозможен, как попытка поднять тяжесть рукой, которую не осознаёт мозг. Либо парализованной, либо отсечённой, либо третьей рукой. Но, самое главное, что происходит постепенное преодоление чудовищной сопротивляемости текста. Всё возможно при условии упорной работы над собой. И после десятого, сотого прочтения одной и той же строчки вдруг начинаешь чувствовать что-то новое. О какой сладкий момент начала понимания! Приходит ощущение, зримость образа. И рано или поздно несуществующая рука станет своей и поднимет запредельную тяжесть.

За окоёмом нервных окончаний.
Стихотворения и поэмы.

В процессе чтения, если признать другое за своё, можно обнаружить даже иронию и лирику, несмотря на полное развоплощение личности автора, его распылённость по остистым галактикам. Следуя по спирали искажений, можно прийти к действительно существующему предмету, который является точкой опоры зрения автора. Это очень увлекательная игра, это сложнее, чем установить коммуникацию с инопланетным разумом. Но это – возможность сильно ускорить мышление. Сам Парщиков документировал подобное так:

Сам я читаю книги – неважно, с конца или с начала, – предаваясь заданной смутной игре, в этом заключается моя читательская предвзятость, внезапно пришедшее в голову правило, с которым соразмеряешь удивление по ходу чтения. Игра эта может быть подслушана в мнении другого или в азартной самоуверенности, что тебе попалось именно то, что нужно, и подсказка, наводка на ожидаемое приходит извне, из текста. Так творится триалог между тобой, книгой и суждениями о ней…
…Мне было бы приятно, если бы читатель со мной мог пережить какие-то моменты моего опыта, поискового поведения во время самого написания текста, побывать на «сеансе» в шкуре воображаемого автора…
Во многих включенных в книгу стихотворениях я пытался передать ритуалы, в которые мы так или иначе втянуты повседневно. Ритуал открывает глаза и закрывает их одновременно с текстом, но эти начала и концы особенным образом уходят в небытие, забываются, лишая причинности весь ход следствий, которые мы и принимаем за самостоятельные события; «полет рассказа» имеет опору в самом себе. М.б., и стоит смотреть на какие-то стихи в книге как на отголоски ритуалов.

(Предисловие к «Выбранному». М.: Иц-гарант, 1996)

Помимо чудовищной отстранённости, всё это – очень живые стихи. Если не сосредотачивать всё внимание на космической отчуждённости текста, которая, конечно, сразу же поглощает читателя, то можно обнаружить множество близких и ощутимых вещей и характеров, простых человеческих чувств. В эпических «Деньгах», ставших уже классикой современной поэзии, герой не только улавливает неподдающиеся осознанию фигуры интуиции и прочие астральные фигуры, но и совершает прогулку внутри трёхрублёвой купюры, (из сопутствующего эссе можно узнать, что есть в Москве такая точка на Каменном мосту, с которой списан пейзаж, воспроизведённый на трёх рублях; и Парщиков забавлялся тем, что фотографировал на этом месте ничего не подозревающих туристов, как бы обращая их в деньги) попутно вспоминая звёздные войны, Албанию и голландский гульден, доходя даже до безумного в этом метаметафорическом пейзаже просторечного:

– Ну что ты свой трояк так долго муссолини

В грандиозной батальной поэме «Я жил на поле полтавской битвы» помимо запредельного исторического и (опять же) космического размаха, воскрешающего мёртвых и устраняющего временной пробел между минувшим, настоящим и тем, что ещё не свершилось, присутствует подробнейшее описание пира Мазепы:

Зеркала намокали в пару говяжьих развалов, остывал узвар,
Тысячи щековин солёных, мочёные губы, галушки ищ рыбных филе,
Луфари и умбрины в грибной икре черствели в дворцовой мгле…» ;
отчаянная эротика отношений Мазепы и Марфы Кочубей:
«Крестница кровь стирает с лица, платье разорвано сзади и на груди,
лопатки её сближаются так, что мог бы Мазепа их вишенкой соединить, –
несмь доволен Владыко Господи, да внидеши… – но тотчас теряет нить, –
несмь доволен Владыко Господи, да внидеши под кров души моея,
всякий кусок золота в невесомости принимает форму тела ея.

инженерно-детальное описание хитро пыточного аппарата; дословная цитата из стихотворения современного полтавского среднестатистического поэта-графомана:

А с пьедестала смотрит величаво
сам Пётр, как будто бы живой,
и вспоминает дни военной славы
и памятный полтавский бой…

И множество здешних, земных деталей, восстанавливающих связь космоса и зримой живой земли. Такая метафизика задевает гораздо сильнее отвлечённых рассуждений галактического масштаба.
Самое радостное в этой книге было найти живых, неотчуждённых от реального мира людей:

Возможно, что в Роттердаме я вела себя слишком вольно:
Носила юбку с чулками и пальцы облизывала, чем и дала ему повод»

(Дорога)

и, верно, самое моё любимое:

Львы нарисованные сельв и чащоб!
Их гривы можно грифелем заштриховать.
Я же хочу с тобой пить, пить, а ещё
я хочу с тобой спать, спать, спать.

(Львы)

И ещё хочется поделиться своей небольшой, но светлой радостью: стихи Парщикова прекрасно несовременны. То есть они свободны от некоторых модных тенденций, характеризующих нынешнюю актуальную поэзию.
Первое: они написаны здоровым русским языком без перегибов и извращений формы, без детерминированного синтаксиса и грамматических откровений. Наоборот: сама строгая форма текста и тщательно расставленные знаки препинания помогают лучше понять текст. А этого так не хватает в нарочито самодостаточной современной поэзии, игнорирующей право читателя на понимание. Парщиков не навязывает, он просто даёт возможность проникновения в текст.
Второе: здесь нет никакого самолюбования и концентрации на собственном я, порой доходящей у некоторых современных авторов до болезненного онанизма. Автор не выпячивает свою новую искренность и не заставляет читателя посмотреть: «какой я вот тут красивый и несчастный». Нет, он присутствует в тексте, сохраняя чувство собственного достоинства, готовый на равных побеседовать с тем, кто задаёт вопросы. Хотя сам масштаб поэтического зрения Парщикова наводит на мысль о полном самоустранении личности, но это лишь иллюзия – даже под сенью спирально раскручивающихся галактик можно найти время для доброго разговора и тёплого прикосновения.
Третье: автор не подавляет своим интеллектуальным уровнем. Он оставляет сноски там, где это необходимо. Например: биографические факты, или малоизвестный предмет, или событие, которые послужили толчком для раскручивания текста:

ТЕРМЕН *

Но при этом Парщиков не создаёт энциклопедический словарь из своей книги. Он комментирует только там, где считает нужным, дополняя текст и ничего, кроме текста. На всю книгу мы найдём не больше десяти сносок, благодаря которым можно представить образ, не отрываясь от текста, хотя его преодоление всё равно требует неимоверного, но благодарного труда.
Пустые звонкие металлические ангары полны причудливых летательных аппаратов, руку к которым приложил ещё Мастер Леонардо.
И, если получится завести хотя бы один из них – …

Вторая часть книги представляет собой подборку эссе: «Нулевая степень морали»
Автор так объясняет их выбор:

Я хотел показать, что рядом с художником возникает зависимая от него среда, соотносимая с его взглядом, которую можно активировать и получить послание…Я решил выбирать те из моих записей, где мои авторские «настройки» яснее артикулированы и живее говорят о смотровых площадках, с которых в обзор попадает больше, чем обещает перспектива.

Действительно, предметы этих эссе, написанных вполне понятным живым языком, поражают воображение своей мнимой незначительностью, хотя на самом деле у автора просто отсутствует оценочная категория, о чём ясно информирует название сборника. Автору одинаково важны воспоминания о своём детстве и ключи, упавшие в привокзальный сортир; его интересуют внутренности старой лошади и природная целесообразность помещения сельхозсторожа между коровой и быком в момент соития; он рассуждает о современном искусстве («Кремастер» Матью Барни и кинетические скульптуры Александра Колдера) и непроданных самолётах на аэродромах Невады. Это взгляд ребёнка, которому интересен целый мир, он прозревает своего детского интересного неназываемого Бога абсолютно во всём. И эта проницающая точка зрения действительно разъясняет поэтику Парщикова, оставляя ещё большее количество загадок, чем только можно было представить.
Сознание ширится и растёт, а поэзия и язык остаются неизменны.
В заключение добавлю, что книги издательства «Наука» можно приобрести в «Академкниге» за вполне приемлемые 200 р.
И если не делать выводов, то всё одинаково важно, и трамвай, замыкающий очередное кольцо равнозначен течению времени и круговращению нашей планеты.

Ангар погас, пропал. Но всё же что-то движется в ангаре
от зоны к зоне, от сих до сих.
— Что вертишь головой? Что ходишь вверх ногами?
— Я ищу лики святых.

(Ангар в сумерках)

* Изобретатель музыкального аппарата, известного по миру как «терменвокс». Инструмент был основан на изменении электрического поля, работал как конденсатор и, таким образом, менял плотность поля и, соответственно, звук. Термен мог – и делал! – исполнять музыку посредством самодвижения, озвучивая самого себя на ходу – автобалет? Он был великим изобретателем всю свою жизнь. В частности, принцип его музыкального изобретения был одо6рен Лениным и положен в систему охраны Кремля. По смерти вождя изобретатель ринулся его воскрешать, т.к. обладал экстрасенсорными способностями и был достаточно самоуверен. Но – опоздал


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак