Дом од: на литературных полях Петербурга

25 Ноя
2010

написал: Павел Арсеньев

Кушнер написал оду Матвиенко.
Вот отрывок. Начало типа не раболепное, но в целом хвалебное. Про то, что деятельность Валентины Ивановны оценивается поэтом на 5 с минусом. Что кругом прекрасные дворцы. Потом – чу! – легкий укор:

Я минус был бы снять готов,
Выглядывая из-за шторы,
Когда б не парочка домов,
Торчащих за спиной Авроры.
А тут еще Газпрома высь
С его початком кукурузы.
Нам шпили дороги и львы
У нас совсем другие вкусы.

Напряжение в зале… И вновь литавры и фанфары:

Критиковать легко — пойди,
В траншею влезь, взберись на вышку,
Еще инвесторов найди,
Устрой писателям домишко,
И утром, встав в восьмом часу,
Красавица и молодчина,
По-женски утерев слезу,
Встает на вахту Валентина.

Прочитано – и это самое интересное – на открытии Дома Писателей (где-то у Обводного).
Собственно, кроме этого немногого говорить как бы и не о чем. Всякий искушенный в литературе или даже литературной борьбе субъект, впрочем, просто улыбнется и пройдет мимо этого малопримечательного курьеза жизни скорее внутриинституциональной, нежели социальной. Рассматривать же данный текст с эстетической точки зрения и вовсе мало кому придет в голову, даже если в голову приходило рассматривать с таковой предыдущие тексты Кушнера. Разбираться, однако, здесь есть в чем.

1. Зачем?
Поза литературы, независимой от производственных условий, в которых она создается (разделяемая, между прочим, и Кушнером, причем, небось, и до сих пор), была характерна почти для всех эпох и обществ, но стала особенно распространенной в связи с появлением фигуры отверженного поэта, парадигматическим примером которой может служить Бодлер. Мечтатель и фланер, выказывая полную отрешенность от мира быта, передвигается по городу, скользит вдоль витрин, не обращая на них ни малейшего внимания, но это и не нужно, когда витрины отражают самого поэта. Именно Бодлер являет, по мнению Беньямина, первый противоречивый опыт пребывания поэта в условиях зрелого капитализма, когда стремление к созданию абсолютного произведения оборачивается созданием абсолютного товара. В дальнейшем патетика чистого творчества будет только возрастать параллельно с возрастанием числа усилий, необходимых для эпатирования буржуазной публики, неизбежно окупающихся, впрочем, накоплением символического капитала и вхождением в литературный консенсус. В динамику двух этих этапов бытования, «проклятости» и признанности, замкнутых друг на друга, уже в XIX веке вторгается логика рынка, обнажая механизмы функционирования литературной системы и культивируя третий тип циркуляции символической продукции, который вскоре назовут массовым. В последнем случае производители нацелены уже не на долгосрочные и косвенные процедуры извлечения символической выгоды из своего творчества, но на краткосрочную и прямую денежную выгоду, на которую позволяет надеяться «потакание вкусам толпы». Такой соперник вызывает у прежних монополистов рынка изящной словесности (причем не только у признанных патриархов, но и еретических претендентов, «обреченных на успех» в будущем) закономерные снисходительность и презрение. Дискурс настоящего, чистого искусства, являющийся прямым потомком этого союза, заключенного в момент зарождения массовой литературы, эксплуатируется особенно активно модернистами, самыми известными саботажниками и передовиками символического производства. Его очень легко опознать и в сегодняшних художественных декларациях по противопоставлению интереса бескорыстию, ангажированности и чуждости политике, коллективности и индивидуальности. Вследствие этого плавного риторического смещения настоящий художник теперь презирает не только коммерческую литературу и заботу о выгоде, но и всякий общественный утилитаризм и прагматическую программу в принципе. Несмотря на противопоставление себя буржуазной жажде преуспеяния, демонстрируемой массовыми писателями, адепты чистого искусства, исключив из круга своих потенциальных – всякие общественные практики, стали всего-навсего новой буржуазией – буржуазией письма. Тезис автономного существования искусства был подвергнут пересмотру и радикализации только эстетическим и политическим авангардом, объединившимися ради восстановления неотчуждаемой родовой сущности человека через преодоление разделения труда, благодаря которому автономное искусство только и было возможно как институт символического угнетения наряду со многими другими (такими как наемный труд или сословные привилегии). Вместо искусственно сконструированного противопоставления творчества – труду, а уникальной личности художника – толпе (угнетенных) обывателей, авангардисты выдвигали тезис о растворении искусства в общественном производстве, когда бы оно лишалось статуса искусственного нароста и обращалось в саму социальную реальность, в коллективное производство новых форм быта и чувственности. Художник должен был обрести практический, рабочий взгляд на вещи, а пролетарий сместить свой антропологический опыт в сторону художественной субъективности. Все это должно произойти благодаря включению широких рабочих масс в процессы художественного и технического творчества. Однако проект этот не был реализован, и реакция на единственный исторический прецедент его частичного воплощения – перекодирование призывов к коллективному творчеству в наряды труда сталинизированным советским руководством – надолго дискредитировала не только идею жизнестроительства как высшую форму синхронизации политики и поэтики, но и всякий намек на политическое в искусстве. Причем, если в западной критической теории искусства благодаря интеллектуальному авторитету Вальтера Беньямина вскоре вместо «ауры» центральным принципом производства искусства все-таки утверждается политика, т.е. от обрамляющей практики религиозного ритуала искусство переходит к другой обрамляющей практике, политической, то в нашей стране как реакция на свернутый проект авангарда возобладала совершенно консервативная эстетика, наследующая мистическому визионерству Серебряного века с его концепцией индивидуалистического автора-демиурга. К ней – неважно с какой степенью осознанности – и принадлежит поэт Кушнер. Его нынешний жест «обращения к социальной проблематике» является как выбивающимся из всей эволюции постбродскианской традиции, так и закономерным эпизодом современной политизации российского общества. Это могло бы быть названо симптомом позитивной тенденции преодоления социальной апатии, если бы не одно очевидное обстоятельство. Возвращение от сильфических штудий к социальной проблематике происходит в форме возрождения самого неприглядного типа взаимодействия художника и общества – воспевания господствующих. Т.е. ровно то, непристойность чего когда-то отвращало эту поэтическую группу (назовем ее «круг Бродского») от контактов с социальным миром в принципе и служило главным аргументом ухода в свой таинственный индивидуальный мирок. В тенетах которого и были сбиты координаты допустимых форм говорения об обществе и выведена эта полная политическая беспринципность.

Ведь если сюжет самого активного вмешательства литературного сообщества в поле политики – выступления французских литераторов с обвинением в деле Дрейфуса – являет собой пример того, как маргинализированный поэтический авангард (со всем его l’art pour l’art) объединился в борьбе с Золя, утилитаристом и к тому же рыночно успешным автором, и противостоял институализированному флангу Академии, то сегодня выглядит более естественным именно союз поэтических маргинализированных поэтов молодого поколения и канонизированных стариков против «всей пошлости» массовой культуры и идеологем власти – по той простой причине, что сменился инстситут и процедуры институализации. Хотя вопрос о том, кто более расположен к политическому и эстетическому конформизму сегодня – скорее тот, кто встроен в рынок, или тот, кто в канон, – открыт.
Более того, произошла не только перегруппировка агентов символической борьбы, но и эволюция форм выражения, будь то лояльного или критического отношения к позициям власти. Поэтому оды власти из этой позиции выглядят сегодня вдвойне абсурдно.

2. Как?
(переписка на рассылке Уличного Университета)

Павел Арсеньев: За день до этого меня спросили, почему я считаю Кушнера плохим поэтом. Читая такой текст, начинаешь действительно подозревать ироническую отстраненность автора от произведенного им несобственно-прямого высказывания. Но в том-то и дело, что Кушнера заподозрить в этом невозможно. Возможно, это и есть критерий. Представьте, что этот же текст принадлежит другому автору, в чьей если не критичности, то во всяком случае, относительной гордости которого мы уверены. (А то уже стали возвышаться либеральные голоса, мол, автор – свободная птица, сегодня так подумалось, похвалил, завтра, может, поругает.) Текст сразу же оказался бы кэмпом, протоколом коллективного бессознательного. А когда его автор Кушнер, сразу понятно, что это «от чистого сердца». Можно только добавить слишком долго «жившего частной жизнью». Настоящая свобода – это участие.

Александр Смулянский: Тогда вопрос критериальный: является ли любое высказывание «от чистого сердца» прямым?
На самом деле, Паша, все твои комментарии выдают, что твоими устами судила не поэзия, а политика. Но стихотворение плохое вовсе не потому, что там «про Матвиенко». Оно просто плохое. И все.

>> За день до этого меня спросили, почему я считаю Кушнера плохим поэтом.
Странно, что в отношении Кушнера вообще можно затевать такие споры.
Ф. Ницше: «И зачем спорить, чья поэзия лучше и прогрессивнее – того или этого? Отвращение просто помешает их читать, и вопрос решен».

Вадим Лунгул: от чистого сердца – но не без доли лукавства и подхалимажа (причем незамысловатого, то есть практически явного), впрочем это подается с некоторым изобретательством и юморком и даже оппозиционности – «У нас совсем другие вкусы» – не забывайте, что и врать можно от чистого сердца, как у Гоголя в ревизоре.
Однако все это очень сильно скомпрометировано подхалимажем.
Кто поверит всей этой «соловьиной песне», даже если и от чистого сердца?
К автору возникает масса вопросов, на которые он в тексте не отвечает (а сознательно!) увиливает, «у нас совсем другие вкусы» и в кусты литавр…
где тогда прямое высказывание?
например вопрос такой – почему автор увиливает и не хочет прямо заявить о том, что его не устраивает?
если же это такая «мелочь» – тогда зачем о ней упоминать? – а вот зачем, чтобы легитимировать в глазах людей этой полуправдой стих-е (свою песню), типа поет он не только для власть имущих ушей, он еще не совсем продался, он еще хочет, чтоб его послушали, чтоб о нем не забывали, а не то… «он споет еще и про другие вкусы» – тут все довольно тонко, в духе Кушнера, но всякий читатель понимает, что он – не упустит здесь и своих интересов, и очень заботиться о том, как он выглядит в «слезоточивом глазу градоначальницы», и об имидже «свободного певца» – тоже озабочен, хотя прямо об этом нигде не сказано и тд и тп..

Павел Арсеньев:>> Тогда вопрос критериальный: является ли любое высказывание «от чистого сердца» прямым?
Тупо-прямым, ведь залог Лунгула в том, что мы все, типа, подразумеваем у него огромные рефлексивные фиги в карманах, и, типа, не менее критические, чем неотрефлексированное «прямое». У Кушнера же такая святая блажня, что никакого – и в том числе художественного – опосредования здесь не заметить. Все наше «прямое действие» в интонационном отношении, как, полагаю, ты понимаешь, сложнейше сконструированная риторика. Вот только не надо пытаться видеть здесь противоречие, разумеется, все, что буквами – риторика. (Это к редсовету, кстати)

>> На самом деле, Паша, все твои комментарии выдают, что твоими устами судила не поэзия, а политика. Но створение плохое вовсе не потому, что там «про Матвиенко». Оно просто плохое. И все.
Но для меня, понимаешь ли, бредовая идеологическая позиция (вот только не надо, что это просто цирк, во всяком – цирк бессознательно-идеологический) причина – при том не схематичная, а вполне себе закономерная – несостоятельности художественной. А у тебя опять получается такой обскурантизм – «просто плохое и все». Вот Гинтовт тоже – «просто плохой и все»? Кому-то ведь он кажется «просто плохим», а кому-то, впрочем, даже и вовсе «несмотря на – хорошим». Я понимаю, что такое идеологическое исчисление может казаться спекулятивным, но для меня оно как бы вросшее в эстетическое. У меня (к сожалению?) закрыт абонемент на «прекрасные всечеловеческие ценности». Заметь, это не ведет к тому, чтобы признавать все «критическое» талантливым (или как это сказать), бывает очень много активистской такой дурости. Что мы и видим у другого К. Но мне, как ты можешь догадаться, кажется, что и эта слабость все равно следует из специфически половинчатой (либеральной) позиции.

>> Странно, что в отношении Кушнера вообще можно затевать такие споры. Ф. Ницше: «И зачем спорить, чья поэзия лучше и прогрессивнее – того или этого? Отвращение просто помешает их читать, и вопрос решен».
Вот будем все ницшами, тогда и будем «просто отвращаться и не читать», а пока разбираемся.

Вадим Лунгул: хочу отметить здесь еще и материальную базу (о которой никогда не стоит забывать). власти Петербурга выделили домик двум писательским союзам – «один из которых стоит на классически демократических позициях 90-х, а другой, как считают многие, тяготеет к «русскому патриотизму» в традиции Проханова». Независимая Премия Кандинского (отметив Гутова, Орлова и Гинтовта) – выделила премию Гинтовту. То есть демократия демократией – а вот материальные блага – это материальные блага. Государственная поддержка (скудная но все-таки) будет идти людям, чья идеологическая позиция не противоречит интересам власти бизнеса, по логике независимая премия, которая существует на деньги спонсора – в данном случае банка, тоже хочет поддержать (материально прежде всего) ту идеологию, которая наиболее выгодна власти бизнеса. То есть распределители народных материальных благ и независимые от чего угодно, но не от материальных благ, эксперты – выбирают среди номинантов то, что им выгодно. С одной стороны легитимируется все это «объективной оценкой искусства», с другой стороны, народные деньги идут людям, которые всегда подчеркивали свою частность и отдельность от «общих интересов», говоря откровенно – стоящих на недемократических позициях, считающих себя выше простого труженика.
И что? Кушнер поет хвалу не народу, опять таки, не труженнику, не рядовому строителю (возможно гастербайтеру), а посреднику – губернатору! Вот апофеоз. патриотически и либерально настроенные дяденьки будут жить в уютном домике, построенном гастербайтерами, которым заплатили из кармана обывателя! И Кушнер за это все похвалил губернаторшу! Кто после этого обыватель? А кто Кушнер? разве обыватель может хоть на миг представить себе, что Кушнер – явный его представитель? Нет, Кушнер – поэт имперский, поэт свобод, которых у обывателя нет, то есть поэт господ. Этот Горацио – склонен не замечать никого, кроме свободного и богатого господина и его великих дел и великих промахов.

Павел Арсеньев: Вадим, о материальной базе никогда, конечно, не стоит забывать, но я должен тебе сказать, что ты дерешься слишком грубым инструментом, скрывающим убеждение в том, что конвертация между позицией и текстом проходит по совершенно прозрачному курсу («воспевает»), к Кушнеру, впрочем, может, и приложимому. Это подразумевает, что вот сейчас придет настоящий пролетарский поэт, и его-то слово=дело всех и вразумит (если ему, кончено, дадут немного денег).
Хотя вектор удара верный и вообще о грубом мышлении забывать никогда нельзя.
Я, конечно, чувствую, как, ты скажешь, меняются (уточнются? искушаются?) мои позиции (диспозиции?), но просто талдычить о символических, и уж тем более сразу классовых войнах в поэзии недостаточно и опрометчиво, ведь пока мы не разберемся как именно кодируется (и, главное, декодируется) в поэтической речи идеологическая позиция, мы не выясним, что это за позиция.

Роман Осминкин: с одной стороны Лунгул огрубляет конечно и что еще противоречивей – гипертрофирует силу сегодняшнего поэтического высказывания как такового. Не отложенную силу опосредованную последующими событиями или развитием языка, а силу прямого слова, мол поэт сказал – все ахнули. с другой стороны кроме выявления характера и природы этой самой силы здесь трудно найти предмет для анализа, так как сама поэзия кушнера не располагает ни к семантическому разбору ни тем более к синтаксическому.
кушнер типичный советско-постсоветский интеллигент подвергшийся шизофреническому расколу сознания после событий начала 90-х. когда пишущий усредненно акмеистическую силлабо-тонику и считавшийся прогрессивным в перестроечном обществе с его миной отложенного действия в виде просвещенческого дидактизма и водружением на пыльные хоругви костей идолов серебряного века. самонареченный ахматовский выкормыш не заметил, как среда изменилась и он вдруг затерялся среди бурного потока вырвавшейся из андеграунда неофициальной поэзии. атрофировавшиий реакционный эстетический аппарат поэта не придумал ничего лучше, чем предпринимать жалкие попытки восстановить статус-кво и подвергнуть нападкам виновников хаоса, упразднившего такие удобные границы нормативной поэзии, внутри которых он был повелителем. но попытка как мы знаем провалилась и издерганный и обескровленный мастер потративший последний запал на нападки и огрызательства на врагов поэзии окончательно деградировал и ушел в консервативную резервацию.
хотя консерваторы тоже могут быть весьма критичны – панегирик, написанный кушнером матвиенко настолько обезоруживающе «чистосердечный», что так и хочется вчитать в него некую отстраненность. но я скажу вам – не надо ничего вчитывать. нет ни искренности ни отстраненности. это гулкая пустота ничего не значащих означающих.
называть кушнера поэтом господ забавно хотя бы потому, что господам сегодня поэты в принципе не нужны. у них совершенно иная машинерия манипуляций и легитимаций. поэтическое слово (в традиционом понимании) * оттеснено в маргиналию СМИ и культуриндустрией и в принципе не способно на что-то влиять вне поля письма.
и что самое интересное Кушнер об этом знает, поэтому и позволяет себе подобие некого ёрничания по отношению к губернатору. это даже не ёрничание шута, могущего говорить правду в лицо королю ввиду своей особой миссии. это просто ничего не значащий акт говорения никому не нужного слова. если Пушкин говорил на равных с Николаем 1, а Мандельштам уже понимал что это не возможно и как-то выкручивался, то Кушнеру не надо уже ничего предпринимать – он мог бы вообще промолчать и ничего бы не изменилось.

* – под поэтическим словом в традиционном понимании я имею поэзию как автономную область не выходящую за рамки литературы.

Александр Смулянский: Со всем, сказанным Ромой, согласен. Но тут есть кое-что еще:
>> Самонарченный ахматовский выкормыш не заметил, как среда изменилась и он вдруг затерялся среди бурного потока вырвавшейся из андеграунда нефициальной поэзии. атрофировавшиий реакционный эстетический аппарат поэта не придумал ничего лучше, чем предпринимать жалкие попытки восстановить статус-кво и подвергнуть нападкам виновников хаоса, упразднившего такие удобные границы нормативной поэзии.
точнее, подвергнутьСЯ их нападкам самому, что видимо и было его тайной целью. И как же хорошо он все просчитал! Посмотрите, сколько ему эти «неформалы» уже уделили внимания:

>> попытка как мы знаем провалилась и издерганный и обескровленный мастер потративший последний последний запал на нападки и огрызательства на врагов поэзии окончательно деградировал и ушел в консервативную резервацию.

Это же просто песнь в прозе :) Так и до эпоса недалеко. А еще у Кушнера есть шанс стать предметом нового научного труда о характере властного ангажемента традиционной поэзии. Судя по твоей, Паша, реакции, к этому все движется.

П. С. Надо подписать Кушнера на рассылку.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак