«Сообщите мне сил» – интервью с Татьяной Злыгостевой

25 Ноя
2010

Известный новосибирский поэт Татьяна Злыгостева рассказала Ивану Полторацкому о своей среде обитания, способах выживания в современном культурном пространстве и том, что же всё-таки ждёт нас в недалёком будущем.

Иван: Здравствуй, Таня. Первый вопрос: (от общего к частному) что такое культура? Имеет ли смысл сегодня задаваться этим вопросом? И можно ли вкратце ответить на него (пусть даже в рамках собственного личного пространства)?
Татьяна: Конечно, я не историк, не культуролог, не социолог, не искусствовед и не специалист ни в какой из областей гуманитарной науки, но, думается, с тем, что такое культура все более или менее ясно. Культура не материальная, а так называемая духовная. Она всегда вполне соответствует своему времени и находится более чем в тесной связи с тем, в каком состоянии находится человечество, общество. Связана с государством, уровнем развития науки, с историческим периодом. Укоренена во времени точно так же, как и все остальное. Культура вообще не является чем-то обособленным. Существуют периоды, в которые становится более чем очевидно, что культура – всего лишь служанка. Архитектура во времена Муссолини в Италии, к примеру, большая часть советской литературы. И религиозная культура, и светская во все времена делали то, что мы (я имею в виду ту небольшую горстку творческих и думающих людей, предположительную аудиторию «Трамвая», к примеру) считаем сейчас зазорным делать, – служили государству. Есть, конечно, такие понятия (вполне, правда, современные, но их можно как-то пытаться применять и в исторической ретроспективе) как контркультура, андеграунд. То есть, грубо говоря, различные еретические концепции во времена средневековья – это контркультура. И, соответственно, если перейти в область каких-то этических ценностей, мы имеем ту культуру, которой достойны на данном этапе своего развития. В эпоху Возрождения была культура, соответствующая уровню развития  общества. И т.п. Культура возникает вместе с появлением человеческих общностей. Но природа ее двойственна. Поскольку первый человек, который додумался накарябать изображение животного на стене пещеры, вообще Бог знает для чего это сделал. Хотел кого-то удивить? Что-то кому-то сообщить? Или, может быть, он сделал это просто так, повинуясь непонятному внутреннему порыву? То есть люди, которым хочется что-то делать более или менее нематериальное, существовали и будет существовать всегда. Художники, музыканты, композиторы, поэты, писатели и те, кто все это изучает, соответственно. Вопрос о том, зачем нужна культура, вряд ли возможен как таковой. Потому что культура – это точно такое же иррациональное порождение человечества, как и все остальное. Такое же безумное по сути, как и государство, религия в ее официальном виде, законы, различные виды человеческой деятельности, никого не делающие счастливее, лучше, осмысленнее. Думается (я сейчас чуть-чуть отвлекусь, чтобы пояснить просто свою позицию), что все, что делает человек, оборачивается такой бессмысленностью и ужасом просто потому, что, несмотря на существование реальных потребностей, желаний, человек в целом ощущает свою бессмысленность. В конце концов, ну что можно успеть на этой планетке сделать и изменить за какие-то восемьдесят-семьдесят лет? Поэтому даже если и рождается человек, наделенный какими-то незаурядными, надчеловеческими способностями, то за это время он успевает сделать, конечно, много, но, будучи не в состоянии предвидеть и повлиять на результаты своих трудов, в итоге производит один только бессмысленный ужас. Как с изобретением ядерной бомбы. Стоило ли вообще человечеству столько времени делать разнообразные открытия в области физики, чтобы в итоге изобрести ядерную бомбу? Все это, конечно, звучит банально, но банальное ведь часто бывает на самом деле правдой. Вот и с культурой то же самое. Сейчас у человечества не осталось уже никаких иллюзий насчет своей разумности, насчет того, что наука и техника может устроить тут рай на земле. А культура современная соответствует этому мировоззрению. Она такая, каковы мы – потерянные, не имеющие точки  опоры, стоящие на земле весьма нетвердо. Нет твердой почвы под ногами, ни религиозной, ни научной. Вот и в космос так и не полетели к далеким планетам. А как хотелось. Я говорю так просто и банально потому, что усложнение как раз и заставляет погрязнуть в том, что не дает увидеть сути. Современная же культура как раз поэтому так жалка и бесхребетна, что жалок и бесхребетен современный человек. Ну ладно, решили, что бога нет, потом разочаровались после второй мировой войны в любых социальных утопиях, в понятии о справедливости. Хиросима, Чернобыль и прочее подорвали веру в науку, ее рациональность. Ну ладно, тогда хотя бы остается идеология потребления – раз уж нет веры больше ни во что, будем наслаждаться жизнью здесь и сейчас. Но и это обернулось чем? Офисным рабством, да и просто рабством как таковым. Общество опять пришло к тому, от чего так долго пыталось уйти, – есть рабы, а есть хозяева. Просто это рабство приняло иную форму, когда рабы не желают знать, что они рабы, а хозяева делают вид, что у них нет никаких рабов. И современная культура – это культура рабов. Культура, призванная дарить человечеству прекрасный сон о том, что они – свободные люди.
Есть и культура немассовая. С ней дела обстоят еще хуже. Она занимается тем же самым, только используя более сложный язык. Кинематографический, музыкальный, литературный, язык изобразительного искусства. Но по сути эта культура не лучше и не хуже всех тех, которые были до. Это просто дело вкуса. Эта культура так же укоренена во времени, как и все прочие. Не нравится – не ешь, смотри альбомы по искусству эпохи Возрождения или восхищайся прерафаэлитами. Настоящая культура, которая грезится всем тем, кто критикует современную своему времени культуру, может быть только в раю. Другое дело, что каждый может найти свой собственный рай внутри себя, независимо от времени, в котором живет (а времена, конечно же, хорошими не бывают никогда). И вопрос о культуре тогда превращается в вопрос личного жизнестроительства. Если человек ощущает этот рай внутри себя, посещая музеи современного искусства, то тут ничего нельзя сказать – плохого или хорошего. Поскольку в эстетическом не может быть эталона на таком всеобщем, человеческом уровне. Всеобщий эталон существует только на уровне этики. Он просто и ясен с начала времен: не причини вреда себе подобному, физического или любого другого. Достаточно циничные в моральном плане люди могут сформулировать этот эталон еще более однозначно: не делай другому того, чего ты не хотел бы, чтобы сделали тебе. Это эталон, и совершенно непоколебимый. Здесь любому нормальному человеку все ясно. А то, почему это такая вещь, которая не работает, – предмет отдельного разговора. А в плане эстетическом эталон находится только внутри каждого отдельного человека. Или его нет, тогда человек пойдет за мнением толпы. Но, честное слово, я не знаю – хорошо ли идти за толпой или иметь эталон внутри себя. Тут можно, конечно,  апеллировать к Бродскому, который говорил, что тот, кто разбирается в настоящей литературе (как, кстати, из той позиции, которую я описала, определять, какая настоящая, а какая – нет), никогда не станет тираном. И, соответственно, общество, состоящее из тонкочувствующих людей, никогда не станет толпой, идущей за этим тираном. Но где мы видали такое общество? Оно невозможно. И если художнику (музыканту, поэту, писателю) вот так не повезло, что он имеет внутри себя эталон, отличный от той эстетической веры, которую проповедует его время, то будем считать, что это его проблемы. (Кстати, я не хочу сказать, что тот, чей внутренний эстетический эталон противоречит всеобщему, сразу становится в ряды гениев, вовсе нет, просто, если вдруг он при этом оказался гением или просто талантливым человеком, ему крупно не повезло, как Ван Гогу). Другое дело, как к этому относиться. Можно впасть в мрачную депрессию, перестать творить, можно поломать себя и примкнуть к толпе. А можно раз и навсегда понять: эпоха здесь не причем, время здесь не причем. И успокоиться, и продолжать творить дальше, продолжать  создавать этот рай внутри себя. И, возможно, найдутся люди, для которых твой рай тоже будет раем. Тогда уже не  будешь так одинок в этом. И в этой перспективе, конечно же, очень важно наличие в реальном пространстве такой  площадки, стоя на которой, этот художник сможет обратиться к людям, показать им то, что он делает. Поэтому должны существовать эти не имеющие отношения к современной культуре журналы, сайты, объединения, художественные галереи. Просто надо помнить о том, что создавать и поддерживать их в рабочем состоянии – это тяжелый труд. И что в итоге они могут выродиться в мейнстрим. А создавая и поддерживая такие площадки, ты приносишь пользу не обществу и не какому-то его сектору, а вполне реальным отдельным людям, у которых есть имена и фамилии. И там, где собирается больше трех человек, все равно начинают действовать законы социологические, а значит – общие. А кондитер так и остается один. И вопрос, зачем этих одиноких кондитеров поддерживать, остается открытым. Может быть, из-за жажды справедливости, из чувства жалости к угнетенным в этом духовном смысле. И здесь, создавая такую площадку, вряд ли можно опираться на вопрос «Против кого дружим?» Потому что по-любому окажется, что дружим против всего остального  человечества, а это все равно, что дружить против собственной природы. Важнее вопрос – ради чего? Ради того, чтобы дать возможность высказаться тем, чей внутренний рай (или ад, кому-то покажется, что ад, но в конце концов это все-таки рай) резонирует с твоим собственным. Вот тут и наступает (хотя оно во всем этом моем опусе уже наступило, если хорошенько подумать) время выхода на сцену парадоксов, исполняющих замысловатые акробатические номера. По порядку. Культура – это общее. И она не хорошая или плохая, а просто обусловленная своим временем. Человек  творческий волен либо принимать, либо не принимать эту культуру. Или принимать частично. Или частично не принимать. И это тоже ни хорошо, ни плохо. Это объективно и никак. (Плохо может быть только отдельно взятому человеку.) И этот одиночка не обязательно талантлив. А заодно уточним, что в эстетическом действительно нет абсолютного эталона, так как эталон задается эпохой. Получается, что эталона нет, плохого и хорошего на этом историческом, а не личностном уровне нет. Но ведь бред получается, не так ли? Разве не признает все человечество, что Рембрандт гений? Или что Моцарт гений? Или что Шекспир гений? Признает. И довольно-таки надолго задержались эти гении в человеческой памяти.  Парадоксально! Как и парадоксально существование существ, столь тонко и сложно организованных (чего только стоит строение глаза, мозга, души, уж не говоря о тайнах ДНК), но столь одновременно хрупких, недолговечных, несчастных. Существа, способные достичь головокружительных высот духа, ума и одновременно глупые, неразумные, жестокие. Причем, заметь, размышляя обо всем этом, мы можем оперировать исключительно только теми категориями, которые сами же и создали. Это все равно, что, к примеру, компьютер вдруг приобретет разум и возможность саморефлексии и начнет изучать себя самого в придуманных им же категориях, ничего не зная о своем создателе, человеке, и ничего не понимая в закономерностях и технологиях, с помощью которых он был создан. Но что еще остается. Так что, возвращаясь к культуре, скажу: остается для этого вот творца, которому не в кайф большая часть из  мейнстрима, только одно, если он хочет быть в гармонии с самим собой, – продолжать взращивать трепетно и кропотливо свой собственный внутренний сад, свой собственный внутренний рай. Там, внутри, и есть дом, твоя вечная родина, твой бог и твой судья, твои отец и мать, твои брат и сестра, твой сын и дочь. Для художника, принадлежащего к постпостмодернистской культуре, не остается больше никакого выхода, кроме безграничного эстетического солипсизма. На чье мнение опереться? Опираться только на свое собственное мнение. Ведь различаем же мы, когда звучит музыка, фальшивые ноты, даже если сами не являемся музыкантами. Так и со всем остальным. Особенно это просто сделать в нашу эпоху удивительных медийных возможностей, когда доступно почти все, что было сделано в мировой культуре. Я вот, к  примеру, ставлю на одну внутреннюю полку группу «Сплин» и то, что делает Леонид Федоров. Кто-то будет морщить нос, фу, «Сплин», а я не морщу: они дают мне примерно  одинаковый по интенсивности духовный заряд. А можно поставить на одну полку «Битлз» и Моцарта. А какая-нибудь молоденькая девочка совершенно искренне плачет над песнями певицы Максим или над песнями Димы Билана. И кто мы такие, чтобы осуждать ее за это? В этом мире находится место буквально для всего, как в песне Псоя Короленко про остров, где все есть. Тут и вправду все есть! И культура есть, и литература есть, и Евровидение есть, и телевидение, а не хочешь – так не ешь.

И.: Спасибо за такой интересный и развёрнутый ответ. Перейдём ко второму вопросу. В сложившейся сегодня ситуации, когда зашкаливает количество информационных потоков, мыслящий человек, чтобы не захлебнуться несвежей водичкой, должен ставить максимально жёсткие фильтры, которые собственно и называются вкусом, а то, что просачивается через них, и является культурой для данного конкретного человека; и это может быть что угодно (от «Ранеток» до Баха). А какие у тебя методы фильтрации? Жёсткая очистка воды? Пить только из определённых источников? Или быть как верблюд – максимально долго питаться накопленными драгоценными каплями живой воды? Можешь ли ты поделиться личным опытом защиты от огромного количества лишней информации, практикой безопасного солипсизма?
Т.: Насчет фильтров – еще более сложный вопрос. И основную сложность для меня тут представляет даже не его сущность, а формулировка «мыслящий человек», и ответ на первый вопрос тебе писал как раз вот этот «мыслящий человек» во мне. А ум может завести мыслящего человека в такие места, из которых уже не вернуться обратно к людям, и никакие фильтры там не нужны. Фильтры ума довели нас до пустыни постмодернизма, до инсталляций в виде расчлененной туши животного, куски которой соединены проволокой, до книги Роб-Грийе «Проект революции в Нью-Йорке», безусловно, талантливой, но не имеющей никакого отношения ни к чему человеческому. Из этой пустоты, кстати, проще простого сделать коммерческий продукт. Конечно, главные фильтры, по идее, это воспитание и хорошее образование, или даже самообразование, начитанность, наслушанность и насмотренность. Но использование только таких фильтров приводит к тому, что человек говорит: вот Феллини, Куросава, Бунюэль, Брессон, Тарковский и т.п. – это да, а ваш Альмодовар – фу. В то время как мне лично Альмодовар бесконечно дорог. И все его несчастные, глупые, ненастоящие герои, забредшие в пространство авторского кино из какого-то дешевого балагана. То есть, можно считать, что где-то мой фильтр продырявился, раз уж именно интеллект позволяет т.н. думающему человеку видеть фальшивку и различать, где же зарыто настоящее золото. Но я думаю, что одного ума тут недостаточно, если говорить именно о практиках безопасного солипсизма, который, кстати, не такой уж и безопасный. Понимаешь, когда ум начинает превалировать, он убивает в человеке ребенка, способного радоваться новогодней елке. И не только ребенка, он убивает еще и любовь – вообще любую, любовь как таковую, уничтожает этот столб света внутри тебя. Потому что столб света всегда иррационален, необъясним, и любое достаточно аргументированное рассудочное суждение запросто может этот столб заставить светиться менее ярко, а то и вовсе уничтожить его. Мир, если воспринимать его в режиме любви, становится совсем другим, меняются причинно-следственные связи. И учитывая то, что, на мой взгляд, если бы не способность любить, люди бы все друг друга тут уже перегрызли, то еще не известно, какой из этих миров настоящий. Поэтому вот мой единственный работающий фильтр: воспринимать все эти явления культуры в режиме любви. И когда воспринимаешь это так, то про них уже невозможно сказать «явления культуры». Вот когда смотришь на Курта Кобейна, этого мальчика с ангельским лицом, глазами, светлыми, как апрельское небо, и демонами, которые при этом его раздирали изнутри, разве можно не испытывать любовь и сострадание? Или когда слушаешь Летова и понимаешь, что он всю жизнь не песни писал и стихи, страдал за нас всех, и, как водится в подобных случаях, никто из нас не стал от этого чище и лучше, разве сердце может не сжиматься от жалости и снова любви? Вот поэтому-то до сих пор живы Цой, Джон, Джим, Иосиф, Янка, что они, даже умерев, способны извлекать любовь из человеческих душ. И если смотришь на какую-то картину, слушаешь какую-то, пусть даже простенькую, мелодию, читаешь книгу, а внутри этого загадочного светящегося вещества становится все больше и больше, значит, вот оно, настоящее. Вот это и есть настоящее чудо, дарящее надежду там, где не осталось уже никаких рациональных надежд. Наверное, этот фильтр любви и есть самый настоящий, самый верный. И, конечно же, нельзя забывать еще о ребенке внутри, он ведь с годами никуда не уходит, просто разум заставляет его молчать. А помнишь, как в детстве воспринимается все, что видишь вокруг себя? Когда нет еще ни к чему привычки и все внове, одновременно пугающее и чудесное? И пугающее, и чудесное как раз потому, что ничего не знаешь о том, чем сталкиваешься. Когда в голове еще нет слов, которыми можно объяснить, но и одновременно загнать в рамки языка собственные чувства и мысли. Этот фильтр всегда позволяет как раз разглядеть фальшивку, когда ты не прикладываешь к произведению искусства уже выработанные умом шаблоны, не позволяешь восприятию ехать по накатанной. Каждую книгу прочитываешь, как первую, каждый фильм смотришь, как первый в своей жизни фильм. И когда мудрец внутри меня скептически кривится или саркастически улыбается, ребенок и влюбленный идут, взявшись за руки, по такой дороге, которая этому мудрецу не снилась даже в самых фантастических снах. Жаль только, что все трое существуют одновременно, и сбросить этого мудреца с корабля мне не под силу. Это очень простой расклад. Я думаю, что большинство этих думающих людей ощущают примерно то же самое (или нечто похожее), но просто стесняются в этом признаваться.)

И.: Понимаю, что ты говоришь о красоте. Но почему её со временем становится меньше? Если всё так просто, зачем усложнять происходящее; почему, как ты думаешь, происходит сегодня деконструкция красоты, подмена её пустотностью? Как сохранить эту самую любовь на более долгое время, не ведясь на энтропию? Если становится так трудно верить.
Т.: Красоты не может стать меньше, потому что она один из основных принципов, с помощью которых природа создает все живое и неживое. Куда ни глянь – всюду красота. Некрасиво только то, что делает человек. И делает вовсе не по образу и подобию своему, а гораздо хуже, проще и грубее. И я не думаю, что от человека можно ожидать такого же умения создавать красоту, какое есть у природы. Потому, что он – часть, а стремится конкурировать в изобретательности с тем, частью чего является. Стоит включить телевизор и посмотреть его часок, чтобы понять, что из этого получилось. Вот так подумаешь иногда, до чего же велика, к примеру, человеческая алчность. Но если вдуматься, то гордыня еще больше, чем алчность. Вот уж что поистине огромно в человеке, так это гордыня. И я повторюсь еще раз: от культуры не надо ждать ничего. Совсем ничего. Потому что она всегда – так называемая. Так называемая культура, так называемая литература, так называемая наука, так называемая религия. Был такой поэт в России – И.П. Шаликов (1767-1852). Был он очень известным, его узнавали на улицах, за ним бегали толпы поклонниц. А за Гоголем в то же самое время почему-то не бегали. А ведь стоит себе представить это – то аж голова кружится от резкого перепада температур. Вот это и есть культура. Ничего не поделаешь, человечество близоруко. И мы сейчас тоже, как слепенькие котята тычемся, тычемся кругом во все, а натыкаемся только на шаликовых, хотя где-то рядом есть и гоголь. Мне вдруг недавно в голову постучалась страшная мысль, что здесь, в одном со мной городе живут музыканты и поэты, которых можно безо всякого преувеличения назвать гениями. А их тоже не узнают на улице и не закидывают бюстгальтерами на концертах. Почему-то. Но если перестать делать вид, что я не понимаю, о чем конкретно ты спрашиваешь, то да, эпоха постмодерна. И это совсем не то, о чем написано в словаре Ильина. Это не стиль, не художественное течение, а именно эпоха, как Средневековье или Возрождение. Просто эволюция человека все-таки происходит, и мы доэволюционировались до такой степени, что можем давать название эпохе не постфактум, а тогда, когда она все еще тут. И более того, абстрагироваться от нее, отказываться от этой культурной формации, не соглашаться с ней. Представляю себе какого-нибудь средневекового монаха, который переписывает тексты, рисует миниатюры и думает: ах, эта чертова средневековая стилистика, ужасный век, ужасные сердца. Но мы можем. И можем даже говорить, что она прошла, когда она совсем не прошла. Постмодерн характеризуется процессом тотального исчезновения означаемого и расцветом пустого означающего. Так, по-простому, чтобы не углубляться в  теорию знака и симулякра и не запутывать несложное. И с одной стороны, это естественно и нормально, а с другой – неестественно и ненормально. Естественно, потому что в эпоху массового производства какое может быть означаемое? Я однажды потеряла в Питере красивые деревянные бусы. Обнаружила это уже в Новосибирске. Пошла и купила абсолютно такие же. Просто клон. А потом смотрела на них в ужасе. Массовое производство смыслов – это то же самое. Тысячи блогов, в которых фотографы выкладывают свои работы, тысячи художников и поэтов, и поди отличи, кто из  них делает что-то настоящее, а кто – просто выполняет функцию конвейера. Но ведь человек не машина, да? Вот поэтому-то и ненормально это вымывание смысла. Человек, каждый человек, живет по-настоящему и только один раз. Человек не может по идее уподобляться автомату, у него все – индивидуальное, все – в первый раз, все – навсегда. И испытывать боль, радость, гнев, отчаянье приходится тоже по-настоящему и в одиночку, а не сидя вместе со всеми в кинозале, где показывают очередной эрзац. Но разве не именно человеческая гордыня стоит у истоков научно-технической революции? Или все-таки желание всех одеть, обуть, накормить и вылечить?
Как обычно, хотели, как лучше. Но никакой трагедии в сложившейся ситуации в культуре я не вижу. (Поняла это совсем недавно.) Потому что любая человеческая жизнь, каждая отдельно взятая жизнь – это трагедия похлеще любых кризисов культуры. И, повторяюсь, красоты не становится меньше – ее хоть ложками ешь, просто нужно уметь видеть. А как это – уметь ее видеть – вопрос ведь уже не из области культуры. Это о настройке внутренней оптики. И мне действительно очень трудно говорить об этом сейчас, потому что моя собственная внутренняя оптика немножечко сломалась. А ту любовь, о которой я говорила, наверное, можно сохранить с помощью смирения и соучастия. Можно лезть на эти воображаемые баррикады, бороться со всей мертвечиной в культуре, с пустотностью во всем. А можно просто пытаться смиренно разделить эту чашу пустотности со всем остальным человечеством, нести это бремя означающих со всеми остальными миллионами людей. Тем более что ведь все равно несешь, даже если стоишь на баррикаде или сидишь в башне из слоновой кости. Мир, и вся культура, и т.п. – это суп, а мы в нем картошка. И если считать, что мы выше того, что вокруг нас, то мы будем такой картошкой, которая кричит, что она вилка или ложка. Конечно, это не значит, что нужно возлюбить попсу и т.п. Просто то смирение, о котором я говорю, позволяет одновременно испытывать и страдание, и радость. В любом случае, это более достойно, чем гордыня. Я бы и сама хотела ее в себе победить. Не знаю даже, как объяснить: то есть, раз уж дошел до жизни такой, что видишь эти симулякры кругом, то страдай от того, что все остальные живут ненастоящей жизнью, и радуйся, когда в ней промелькивают искры настоящей красоты. Но на мой вкус, делать это лучше все-таки тихо и приватно. Хотя раньше я тоже была сторонником манифестов и громких выступлений против всех или за что-то. Но манифесты – это гордыня. А гордыня … – и возвращаемся в начало моего высказывания.

И.: Хорошо. А где граница между смирением и бессилием? Я понимаю смирение как высшую форму деятельности, когда человек не реагируют на внешние раздражители, а делает то, что чувствует себя обязанным делать. Например, – молится, не думая о себе, а думая только о Боге, то есть вообще не думая, но это в лучшем случае. Возьмём такой нелепый термин: бытовое смирение. Имеет ли что-то общее с любовью к ближнему своему спокойствие в общественном транспорте или пробке, когда эти ближние слишком близко и их слишком много? И, если смириться, в частности, с социальным несовершенством, не будет ли это означать позорную капитуляцию и признание собственной невозможности действовать?
Т.: Мне не кажется, что смирение – это когда мы забываем о себе, нет, на мой взгляд, это когда мы вспоминаем (по-настоящему) обо всем остальном мире. Как сказал недавно один мой знакомый (тоже поэт, кстати), смирение – это когда ты с миром. Понимаешь, вместе с миром. А возможность забыть о себе мне представляется иллюзией, или чем-то доступным только для настоящих фанатиков. И я не уверена в том, что фанатизм – это хорошо. Я говорю как раз не о бытовом смирении или, к примеру, гражданском, если можно так сказать. Невозможно испытывать смирение, посещая государственные учреждения и общаясь с чиновниками, которые не считают тебя за человека. Невозможно испытывать смирение, когда понимаешь, что происходит в твоей стране. Да не только невозможно, но и нельзя в таких случаях быть смиренным, равнодушным, спокойным.
Не близко ли здесь смирение к бессилию? Мне кажется, что нет. Я лично вообще ветеран борьбы с бессилием.) Если говорить конкретно о литературе, то я лично бессчетное количество раз сталкивалась с абсолютным равнодушием и незамечанием того, что я делаю, различными литературными объединениями, журналами, просто литераторами, которые считаются на данный момент актуальными. Приходилось мне слышать, что я графоман и вообще не писатель. И я довольно-таки смиренно теперь отношусь к тому, что сейчас в современной русской литературе сложилась такая ситуация, что мой стиль представляется неким анахронизмом. Потому что я – это такая маленькая и незначительная я, а русская литература – это русская литература. Литература – процесс, у него свои законы, логика. И если я начну говорить о том, как я с этим процессом не согласна, то это будет история про то, как Моська лает на слона. Я это очень хорошо поняла, когда написала статью про современную поэзию на сайт Artread. Но значит ли это, что я перестану писать стихи? Нет. Мне ведь за них не перед Кузьминым отвечать-то придется и уже приходится, да? И единственное, что лично могу сделать для литературы (хоть немножечко что-то сделать) – это продолжать писать стихи и, желательно, хорошие, а не плохие. Пригодится ей это или нет – уже не мое дело, но если все, что я пишу, вольется тонким ручейком вместе с другими тонкими ручейками в тот поток, который вынесет современную русскую литературу из стоячей лужи, в которой она сейчас обретается, это будет хорошо. Но пишу-то я не ради этого все равно. Так что никакого личного бессилия. Человек просто должен чувствовать, что он делает то, что должен делать. А иначе будет как в Алисе, где там какая-то мышь пищит про то, что она потеряла нить. Главное – не потерять нить. А смирение здесь тоже важную роль играет. Потому что если человек не принимает мир, в котором живет, в конце концов это неприятие накладывается на все, что он делает, и все отравляет. Я так уверенно говорю об этом, потому что сама была в такой ситуации. И речь не о том, чтобы закрывать глаза на все неприятное, ужасное, что есть в мире, просто надо понимать, что все это делают сами люди, им все это свойственно, как свойственно и то, что с некоторой периодичностью среди людей появляются такие личности, как Перельман, Бах, Достоевский, Моцарт и т.п. Все это (и ужасное, и прекрасное) – воды одной реки, как бы ни было это печально. И если вернуться к бытовому смирению – да, почему бы и нет. Все эти люди, которые едут в автобусе, метро, трамвае, – твои братья и сестры, хотя они могут так и не считать. И это будет не любовь к ближним, а сострадание к ближним. Присмотрись к лицам людей, которые едут в метро из центра часов в семь вечера, – и ты поймешь, о чем я говорю. Почему не любовь? Потому что это только Он был способен на такое. Люди чаще всего не могут. С социальным несовершенством еще труднее: смириться с ним невозможно, а действовать здесь можно только в рамках своей жизни чаще всего – не ходить, к примеру, на выборы, не вступать в партию, ходить на митинги, не приумножать это несовершенство своими поступками. Все, наверное, посмотрели уже это ужасающее видео «Последнее заявление Приморских Партизан». Если считать, что эти ребята действовали действительно во благо справедливости, то во имя чего в итоге они погубили свои жизни? Они действительно сделали мир справедливее, лучше? Нет. Они угробили свои жизни почем зря. А вот если бы какой-нибудь чиновник, берущий взятки, вдруг перевоспитался, раздал свое добро нищим, то это было бы благое дело во имя справедливости. Но это из разряда чудес, которых у нас тут на этой планетке давно уже не происходит. И если отвечать конкретно на твой вопрос, то да, что касается социальной справедливости, то тут полное бессилие и отчаянье.

И.: Я тоже много размышлял на эту тему и пришёл к похожим выводам. Хочется подписаться под каждым твоим словом. Скажи, а кого сегодня, по твоему мнению, стоит читать? Кто не лишён этой самой смиренной честности и продолжает писать, поддерживая «атмосферный столп»? Ну, или просто поделись с нами, кого ты читаешь, чтобы дышать. Где ещё остались запасы чистого воздуха?
Т.: Знаешь, года два-три назад, или даже четыре, я очень глубоко погрузилась в чтение современной поэзии – современной во всех смыслах. И я тогда не имела о ней вообще никакого представления. То, с чем я столкнулась, меня поразило, удивило и совершенно сбило с толку. Я просто перестала понимать что-либо в этом новом для себя языке. Перестала понимать, где хорошие стихи, а где плохие, где талантливый поэт, а где графоман. Примерно то же самое может произойти с человеком, который начнет активно читать современную русскую прозу, ту, которая в определенных кругах считается настоящей литературой. Но в прозу я лично не стала погружаться слишком глубоко. Все-таки, это слишком тяжелая работа для одного человека, который хочет сам лично взять и отделить зерна от плевел. Это работа, которую может сделать только время. Так что я немного подожду, и, когда мне будет лет 60, прочитаю в каком-нибудь учебнике, что у нас тут в 2010 году было стоящим.)) Но и без современности хватает кислорода. Как много ни читай книжек, а все равно все не прочтешь, ведь так?
И единственное, что могу посоветовать, – это вынуть затычки из ушей, снять с глаз темные очки и быть всегда готовым услышать и увидеть. Ну, и сердце открытым, конечно же. И даже не спрашивай, что делать с тем, что в эти каналы восприятия будет валиться не только чистое золото.) Чтобы дышать, я уже много лет подряд читаю Набокова, Булгакова, Бродского, Эко, Мураками, Ремарка, Джека Лондона, Стейнбека, Ромена Роллана, Маркеса, Борхеса. Продолжать можно бесконечно. И Пушкина надо читать, да.
Еще у меня есть дома одна небольшая книга с черной обложкой, перечеркнутой светлыми косыми линиями. Когда становится совсем темно, эта книга дарит свет. Но, наверное, здесь не слишком удобно об этом говорить, да?
И еще неплохо слушать Баха, например, «Страсти по Матфею», каждый день в течение месяца, пока в голове не просветлеет, и фильтры, про которые мы говорили, образуются сами собой. Тут тоже смайлик. И еще хочу сказать, что все живые источники воздуха находятся не снаружи, а внутри человека. Если человек не может найти внутри, то поиски их снаружи тоже ни к чему не приведут.

И.: Спасибо. И, напоследок, скажи: как ты оцениваешь современную культурную обстановку в Новосибирске? Есть ли у нас надежда, растёт ли что-нибудь дельное? Что уже проросло из неприветливой сибирской почвы?
И пожелай что-нибудь хорошее нашим будущим читателям. А я заранее присоединяюсь к твоим словам и благодарю за отличную беседу. Вопросов стало ещё больше, но это и к лучшему. Зато на душе посветлело. И можно с новыми силами вернуться к своей маленькой частной кондитерской, в которой теперь не так одиноко.
Т.: Самое главное, что можно сказать о современной новосибирской культурной жизни (именно литературной), что она наконец-то появилась. То есть, литераторы-то поодиночке и раньше были, но процесса литературного не было никакого. Или был, но какой-то уж очень местечковый и не бодрый. События последнего года показали, что люди пишут. И пишут много. Что есть другие, которым это интересно. И еще вот что важно: когда я бываю на художественных выставках (или вот раньше приходилось ходить на разные мероприятия, связанные с дизайном и архитектурой), то было очень хорошо видно, что ходят реально все одни и те же люди. Знакомые все лица. А на литературных мероприятиях таких людей – третья часть где-то. Все остальные постоянно разные. Когда проходила первая встреча «Негромко», я была просто поражена, сколько пришло народу. Другое дело, что степень восприимчивости публики очень низкая. И у меня самой тоже. Но вот ведь какое дело: за год деятельности Слава Ковалевич вывел на свет божий много писателей, о существовании которых до этого я лично ничего не знала. Теперь знаю. И если мне захочется кого-то из них почитать, то пойду в гугл и найду их тексты. Про того же Красного я ничего не знала. И Красный про меня тоже не знал.) Но, понимаешь, все это пока только первичный бульон, в котором нет ничего конкретного, о нем ничего нельзя сказать, кроме: какое счастье, что он есть! И мы станем свидетелями того, что из этого всего получится. Но уже сейчас виден один серьезный минус – нас все равно никто не печатает и, скорее всего, не будет печатать. А литература – это тексты. Напечатанные на бумаге. Все это буйство красок, большое количество мероприятий – частично только попытка компенсировать отсутствие настоящих книжек. Тексты читают. И интернет тут не помощник, он не дает в нем опубликованному тексту никакого статуса. Если это, конечно, не интернет-журнал. »Негромко читать и вдумчиво слушать» – очень важный для новосибирской культурной жизни проект. А Слава Ковалевич – просто герой. Он взвалил на свои плечи невозможное, на его голову валится много критики, потому что позиция у его объединения изначально уязвимая. Это проект очень демократичный, свободный, незаорганизованный. Приходите все, читайте, мы даем вам возможность, творите, делайте, а мы дадим вам площадку для этого. Конечно, такой подход не может не вызвать критики. Одно мероприятие включает в себя какое-то безумное количество выступающих, очень разноплановых, неравных по таланту и умениям. Приходят на мероприятие все друзья и родственники кроликов. Конечно, это легко критиковать. Но я вот сделала только одно и весьма неудачно получившееся мероприятие – «Злы гости» – и поняла, как это трудно. Слава взял на себя эту трудную работу – создавать среду, организовывать этих неорганизованных по природе созданий – писателей. Но не хватает всяческих ресурсов. И материальных – в том числе. И вот их-то и не будет точно. Как сказал Слава, «этому городу нужен мультимедийный, информационный и культурный центр». Понятно же, что в таком большом городе, как Новосибирск, должно что-то такое быть. Но это очень европейская идея, на современной российской почве такое невозможно вырастить. «Белый мамонт» – тоже интересный проект, он, конечно же, больше, чем просто сайт и литературные конкурсы, проект пока что находится в развитии, но мы будем стараться развить его хорошо.) Artread – тоже своеобычная вещь. Это сайт действительно не регионального, а общероссийского уровня. В Новосибирске таких больше нет. Сейчас он тоже находится в очередной стадии становления. С.Ш.А., как я понимаю, тоже трансформируется и изменяется. И ты посмотри: все только рождается, как я уже говорила, у нас на глазах. Планов на будущее у меня нет: я живу сегодняшним днем, плыву то течению, надеюсь, что кривая вывезет, и все такое прочее.) В моей жизни и творческой деятельности все происходит очень спонтанно, так что я не знаю, чем, как и когда буду заниматься. Единственное что могу сказать: я занимаюсь разными культурными и литературными проектами и буду заниматься. Буду дальше писать стихи несмотря ни на что.)
А теперь будут добрые слова в адрес «Трамвая». Несколько лет назад мне в голову неоднократно приходила мысль о журнале про культуру, новосибирском, напечатанном на бумаге, соответствующем моим личным представлениям о том, как это должно быть. Но я не стала даже развивать эту мысль, поскольку понимала, что никто не будет вкладывать инвестиции в такого рода проект. Что на бумаге это не воплотится. А вы взяли и сделали. Несмотря на то, что пока не можете печатать, вы все равно делаете журнал. Я думаю, это настоящий поступок, проявление воли, которая побеждает обстоятельства. Будет просто прекрасно, если вы и дальше будете продолжать в том же духе, правда.


 

3 Комментариев to “«Сообщите мне сил» – интервью с Татьяной Злыгостевой”
  1. Андрей:

    это не интервью, друзья, а монологи, поток сознания

  2. Сергей:

    Эх, Андрей, не печальте. Интервью прекрасное, создатели его не виноваты в деградации публицистики и читателя.
    Если есть снаружи что-то неприятное, поищите его в себе. Так делают свободу и вспоминают себя.

  3. 1.5:

    а что плохого в монологе-то?

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак