А мы все веселые.

20 Сен
2010

Автор: Виктор Iванiв


Екатерина Боярских. Женщина из Кимея

Екатерина Боярских. Женщина из Кимея. М.: Время, 2009


«А мы все веселые» – так написала Екатерина Боярских под черно-белой фотокарточкой ребенка, которая попалась мне под руку. И в этом слове – «веселые» – был внушаемый ужас, такой, который бы говорил свое слово и время. И именно призыв к этому ужасу, сосредоточенный взгляд на нем, укрупняющий его до осязаемого предмета, а вернее до места, куда предмет ужаса может поместиться, содержится в книге Боярских «Женщина из Кимея».

Это призыв «выйти из слов», заявленный на первых страницах, в самом первом стихотворении, очерчивает круг говорящих фигур этой книги :  «Добра как смерть, и черна как мать, ну веселись, выходи из слов, никто не должен их понимать». Мать и смерть в некотором смысле здесь одно и то же (именно «Мати» называет смерть герой русского лубка  Аника-воин). И девичье лицо на обложке никого не должно обманывать – в книге говорится о самых серьезных вещах, или даже об отсутствии этих вещей, оговоренных в утоляющей боль речи, но на самом деле вырванных с корнем, с мясом из жизни.

Иногда речь, внутренняя, сама себя порождающая, начинается в полусне, в бормотании, которое набирает силу с голосами утренних птиц – и мир кажется обновленным, совсем новым, как будто ты видишь его в первый раз, и как будто ты проносишься в троллейбусе мимо своей остановки повышенного настроения. И ночные тени, которые пугали тебя на стенах комнаты, ничто по сравнению с потусторонней тенью, которая склонялась над твоей бедовой головой, и ждала тебя уже в середине бессонного делирия.

О подобном ужасном состоянии, когда человеку не дают спать, побуждая его к болтливости и оговору, говорится в «Истории моего заключения» Заболоцкого. Общая миловидность книжной серии и издательства «Время» и благосклонность читателя не должны удивлять – в стихах Екатерины Боярских речь идет от бытующей (или волхвующей) словом субстанции, которая прошла уже точку невозврата. Это бескомпромиссный, и вочеловечивающий язык сорванной завесы мира, самой природы, оголившей себя до нерва.

Комната, где открыта книга, постепенно заполняется эфемеридами, тенями, поющими о настолько забытом, никогда не бывшем мире, так что собственная жизнь начинает казаться вымышленной. И как от всякой хорошей книги, можно отвлечься, задуматься, но только выйти из этой задумчивости можно только с криком: «где я, кто я» – и взглянуть на себя со стороны, во вспышке лампочки, и увидеть себя, свое время чтения, свое место лежания.

Трансцендентная мера, в которой допускается только перечисление, исчисление мира, в истребляющем своей нежностью подлинно Реальном говорении, заставляет забывать слова на границе их непонимания, но повторять: «во имя недужных, во имя ненужных, во имя незваных, во имя нежданных», как заклинание, как вскрик торжествующей природы – Медведихи – в которой нет возврата, нет различия между живым и мертвым, и повторять эти забытые слова уже не словом, а своей жизнью.


 

Оставить комментарий

(обязательно)


(обязательно)




я не дурак